Он сказал это, сердито кривя губы.

Она сочла это оскорбительным, поскольку ни одному красивому человеку не нравится, когда его отвергают, а потому и начала работу, за которую он обещал ей немедленное вознаграждение, и начала, пока еще обезболивающие кремы не начали действовать.

Сначала она обработала долотом его подбородок, срезала достаточное количество кости, и то, что прежде было жестким, превратилось теперь в крысоподобный переход к шее. Она не срезала, хотя и могла, ставшую избыточной кожу, а потому подобие крысы подчеркивалось ступенчатым рядом морщин, которые начинались от нижней губы Саймона и заканчивались адамовым яблоком.

Потом она прошлась депилятором по коже в этом месте, а на коже верхней губы раздвинула фоликулы, чтобы волосы там росли гуще и стали жестче.

Она поставила ограничительный каркас на его зубы и изменила угол наклона главным образом резцов, но и всех других зубов тоже, они все обрели наклон назад на манер крысиных. Под кожу носа она ввела вкладку с целью изменения наклона и закапала жидкость в глаза, что сделало их краснее, чем они должны быть.

И наконец она выщипала волосы с его надлобья, чем увеличила площадь его лба. Как ни посмотри, она сделала то, о чем он ее просил, и он стал похож на крысу.

Он не смог увидеть произошедшие с ним перемены немедленно, когда она, недовольная и раздраженная к концу всех процедур, поднесла зеркало к его лицу, потому что наложила повязки на его лицо, но, когда он попытался было соблазнить ее тем способом, которым покорял многих недовольных и раздраженных женщин, то с удовольствием увидел, как она вывернула запястье из его пальцев и сделала шаг назад – он принял это как доказательство его новообретенной отталкивающей внешности.

Он заплатил ей за работу с доплатой за бинты и глазные капли и вернулся на свой соломенный матрас. Тут он и провел две недели, как она ему и рекомендовала. Его домовладелица приносила ему суп и выносила горшок, и в эти две недели он чувствовал себя вполне удовлетворенным собственным обществом. Единственное, что нарушало его покой, так это радость и предвкушение, которые он ощущал при мысли о возвращении в мир и о том, как будет принята его новая внешность. Другие ассасины даже глазом не моргнут, потому что это им не свойственно, но ему было любопытно узнать, как прореагируют на него посетители «Музыкального позыва», поскольку они до этого дня своим поглядыванием в его сторону давали ему понять, что знают, как он хорош на вид, а какая-то их часть испытывала потребность привлекать его внимание или перехватить на пути в туалет или использовать какой-либо другой способ изменить течение его жизни неприятным для него образом.

Когда, наконец, наступил день снятия бинтов, он посмотрел на себя в зеркало с неким благоговейным удивлением при виде не собственного лица, а лица урода с очень крысиными чертами; на таком лице, попадись оно ему на улице, он бы не позволил своим глазам задержаться ни на мгновение, понимая, что ничего приятного он не увидит.

Саймон тут же надел замасленное пальто, беспредельно остроносые туфли, сгорбился и вытянул перед собой руки, согнутые в локтях, расправил и распрямил усы в отсутствие бороды после депиляции, проведенной Элеанор, и вышел на улицу, где никто не удостоил его второго взгляда, даже и первый не успев закончить.

Это было для него чем-то вроде радости – идти словно невидимкой по улице, и он, направляясь на встречу с Пэджем, выбрал маршрут подлиннее и с многочисленными отклонениями, он шел вверх и вниз по холмам из Плезонса в трущобы, по незнакомым улицам и по местам, где его хорошо знали. Нигде он не привлекал к себе внимания, потому что его лицо не было чем-то временным, он чувствовал, что навсегда избавился от давившего на него громадного груза ожиданий других людей, а потому, заняв место за столом – остальные сразу же узнали его, – он испытывал счастье, какого еще никогда не чувствовал.

И теперь, идя к Матери Мордью, чтобы представиться ей в новом обличье, он чувствовал себя не в своей тарелке, опасаясь, что она не узнает его теперь, когда пришло время продления контракта. Беспокоился он напрасно – ее знание мира отметало всё поверхностное, и она узнала его мгновенно.

Представление ассасинов мистера Пэджа закончилось, осталось добавить лишь одно важное соображение: эти вероломные и лживые негодяи не понимали, что Мать Мордью, к которой они все направились, была аватарой Госпожи Маларкои. Именно в этом своем качестве она общалась с мистером Пэджем – тем самым человеком, чей контракт каждый из них пытался выполнить и одновременно исказить, – предпринимая успешные попытки приблизить Натана Тривза к созреванию. Ее не интересовали никакие их предательства, у нее был свой план убийства Клариссы Делакруа и воскрешения Натана Тривза, чтобы тот мог занять свой трон в Черноводье, Городе Смерти. Он в конце натворил столько бед, что пришлось вмешаться основнице, и это дало Госпоже возможность сделать то, что она всё время собиралась сделать: убить этого бога и занять его место.

Ассасины – даже те, кого их божественная покровительница недавно транслировала посредством холста и основы, даже те, которые чувствуют, что в ходе трансляции потеряли что-то внутри себя, хотя и не могут определить, что именно, даже те, кто смотрит на своего напарника и дивится силе своей любви к нему – стараются не попадаться на глаза людям, которых они собираются убить. Фактически основная часть их работы состоит в ожидании подходящего момента нанести удар своим предпочтительным оружием.

И потому получилось так, что женщина, собака, мальчик и его книга, невзирая на их разнообразный набор сенсорных органов и предрасположенность к волшебству, не заметили Шарли и Глухого Сэма, которые крадучись прошли по редкому подлеску, производя не больше шума, чем тетерев, лиса или гадюка.

Шарли, которая вышла из «Музыкального позыва» с намерением отправиться прямиком к Матери Мордью, не смогла это сделать: к ней, когда до шахты оставалось несколько шагов вверх по склону, подошел Глухой Сэм. Он взял ее под руку и всерьез попытался донести до нее что-то, артикулируя слова губами, из чего она понимала лишь малую толику – он жестикулировал быстро и возбужденно, а ее отвлекали беспокойство, тревога, какая-то проблема, подробности которой она сейчас никак не могла вспомнить.

Она вспомнила кое-что другое – Глухой Сэм провожал ее к Матери, улыбался, а она шла, думая, что именно это придется делать и ей, если она хочет вести себя так, как это присуще ей. Память подводила ее теперь. Почему она должна была вести себя так, как присуще ей?

Она была самой собой.

Шарли покачала головой, моргнула, а потом, когда это не помогло, сосредоточилась на своей работе.

Их цели согласно контракту – Кларисса и Беллоуз – были не более чем крупинками, они шествовали по невысоким, поросшим цветами холмам вдали, они жестикулировали, разговаривая с двумя другими.

Шарли чувствовала какую-то спертость в груди. Такое случается во сне или от подавленности, тяжелое, всепроникающее сдавливание без всяких на то причин. Будучи совсем еще девочкой, она иногда просыпалась по ночам и не могла пошевелиться. Какой-то паралич прижимал ее к матрасу, не позволял закрыть веки, выдавливал из нее безмолвный крик. Она не видела ничего такого, что могло бы подобным образом воздействовать на нее – ни призраков, ни мертвецов, но при этом, лежа на кровати, чувствовала всепроникающий страх. Теперь она ощущала что-то похожее, только на сей раз все это происходило наяву, не во сне, какое-то удушающее желание сказать что-нибудь или позвать на помощь, но она не знала, зачем и как это сделать.

Глухой Сэм повернул ее лицом к себе и произвел движения губами, такие же движения производила и она, когда говорила: «Что случилось?» Шарли могла читать по губам, она словно в зеркале видела движение собственных губ, но не знала, как на это ответить ему.