Она больше не намерена проходить через все эти миры. По крайней мере в одиночку.

– Платить ничего не придется, – сказала Госпожа, читая ее мысли. – Ты уже в Пирамиде. Спасение Гэма – это дело двух лестничных пролетов, просунешь руку в Дверь и вытащишь его. Легко.

– А что потом? Мы вечно будем жить в этой Пирамиде?

Госпожа снова задумалась, а на пробуждающемся просторе ее лица появилось вроде бы озадаченное выражение.

– Ты имеешь в виду изолятор! Это не проблема. Решается просто, если только знаешь как! Просто выпусти стаю фениксов – они сделают эту работу за считаные мгновения.

Присси сделала шаг к новой пирамиде, заглянула в дверь.

– Мне придется это сделать, да? Выпустить стаю? И в чем выгода?

Госпожа и в этот момент могла рассмеяться, но не рассмеялась.

– Маларкои в состоянии войны, Присси. Ты не забыла? И это тебе тоже придется взять на себя.

Присси подумала, что она могла бы взять власть и забыть про войну.

– Это тебе сейчас так кажется, – сказала Госпожа, – но ты не спеши. Игнорировать войну не так-то просто. Ассамблея наступает. Они хотят уничтожить всё это, растворить все эти царства в прежнее ничто, забрать вас всех обратно в учреждение перевоспитания и заставить жить в реальном мире. И это, скажу я тебе, было бы совсем не весело.

Пока Госпожа произносила эти слова, Присси решила, что будет делать. Трущобной девочке вроде нее предлагается нечто ценное, она берет его, несмотря на то, что к нему есть довесок. Почему? Потому что у нее никогда не было ничего своего. Что касается ее лично, то ситуация не может ухудшиться в сколь-нибудь значимой мере, так что заглядывать дареному коню в рот не имеет смысла. Тем не менее она поняла, что у нее остается еще несколько вопросов.

– Дашини сможет вернуться сюда, в ваш рай, теперь, когда она мертва?

Госпожа, возможно, улыбнулась, услышав этот вопрос, но Присси не могла это видеть. Судя по голосу, она всё же улыбалась.

– Ты очень умна для девочки из трущоб, верно? Да, Присси, Дашини вернется сюда. И, отвечая на твой следующий вопрос, она не будет рада, узнав, что я отдала тебе ее город, а отвечая на твой следующий вопрос, она может попытаться вернуть его себе. Но тут опять…

Госпожа продолжила рассуждать, но Присси устала слушать ее, а потому вошла в дверь размером с девочку в пирамиде немногим больше, чем девочка. Дашини может сделать то, Дашини может сделать это, Дашини нужен друг. Бла-бла-бла, не-пойми-что, не-пойми-что, не-пойми-что. Есть тип человека, готового брехать и брехать обо всем на свете, и Госпожа определенно принадлежала к этому типу.

Присси закрыла за собой дверь размером с девочку, и голос колоссальной женщины стих.

– Теперь Госпожа Маларкои я, – сказала себе Присси, – и мой первый приказ всем: дайте мне отдохнуть. Вы мне все до смерти надоели.

Проблему с медальоном никак не удавалось уладить. Каждый раз, когда Господин думал, что ему это удастся, когда угол отскока шел точно вверх, и ему казалось, что он может встать ровно под ним и поймать его, как крикетный мячик, какая-то невидимая сила вытаскивала медальон прямо из-под его носа.

Медальон тянуло в полость с телом Бога! Все волшебства творились там, если у них не хватало воли переместиться в другое место. Он видел это своими глазами, по ночам, которые проводил на балконах Особняка, волшебные загрязнения двигателей в Подполе, дрейфующих, подобно туману, туда, где лежит тело холстовика, а теперь туда утягивало и медальон, его волшебство притягивалось, тогда как материальные предметы отталкивались.

Господин остановился.

Дело вовсе не сводилось к тому, что его тело не имело сил бежать вечно или что ему не хватало скорости. Дело было в том, что он думал. Он стал реактивным, делал то, что хотела от него Порция, а посмотреть на мир собственными глазами ему не удавалось. Так обычно ведут себя животные – действуют, не думая, спровоцированные возбудителем. Неужели он упал так низко? Да, день определенно был плохой, но не настолько, чтобы он деградировал до самого низа.

Пока он думал, искореженный палтус поднял на него свой щупалец, почувствовав его присутствие из своего лежбища в нагромождении камней. «Стандартная защита», – пробормотал он в адрес палтуса, и тот съежился, как мертвый лист.

«Не усложняй», – сказал он себе.

Он нарисовал знаки, сказал слова и приступил к работе там, где жаберники прочищали ход к полости с телом Бога. Очень просто. Детская игра.

Вот и медальон, ему еще оставалось преодолеть некоторое расстояние до него, но он уже ярко сверкал, освещая по мере своего приближения грязную кожу жаберников. Он надвигался прямо на него. За ним шла богособака, но, вероятно, на сильно большем расстоянии.

«Паника – враг, – подумал он. – Спокойствие – ключ».

Именно панику хотела спровоцировать Порция со своими декларациями типа «мат в два хода». Тогда и сейчас она хотела только одного – выбить его из колеи в достаточной мере, чтобы он наделал ошибок. Сидя по другую сторону доски со сцепленными руками, с выражением превосходства на лице, она раздражала его, вынуждала совершать тактические ошибки. И он их совершал – сомнений в этом не было.

Но он вовсе не был обязан совершать их и дальше.

Изоляторный шар уже приближался, был в зоне досягаемости заклятия растворения, и он приступил к действию. Еще одно, на что он был способен, если его не одолеет паника.

Мячик подпрыгивал, Господин произнес слова, нарисовал знаки, и постепенно мяч становился всё менее ярким, и менее ярким, и менее ярким, пока не исчез над лесами, на которых работали жаберники, сооружавшие оборонительную стену, которая должна была не допустить Ассамблею к телу холстовика.

Он побежал вверх по склону холма, туда, где должен был находиться медальон – в сотне ярдах, может быть, в двух сотнях. Всё очень просто. Подняться по приставной лестнице, взять медальон, уничтожить собаку.

Хотя он и уговаривал себя не впадать в панику, но поделать с собой ничего не мог – собака была совсем рядом. Он видел медальон – тот был в зазоре между двумя досками настила, не далее чем в шести футах от него, но приставная лестница сотрясалась, халтурная работа этих жаберников не соответствовала нагрузкам его веса. Он поставил ногу на следующую ступеньку, но лестница накренилась набок, когда обрушилась платформа наверху. Собака уже догнала его, ее дыхание ворошило его волосы.

Господин прыгнул туда, где всё еще находился медальон, он летел по воздуху, перебирая руками, чтобы успеть ухватиться за какую-нибудь опору.

Почему он не транслировал себя сюда, подумал он, ощущая своим телом земную силу притяжения, которая оттаскивала его от того места, где он хотел приземлиться. Паника. Глупость. Он тянулся до предела возможностей своих конечностей к тому месту, где только что был медальон. Но его там уже не было.

Если бы медальон был там, то Себастьян дотянулся бы до него, но совершенно случайно, когда собака ударилась о сооружение, по которому поднимался Господин, медальон сместился ровно в то место, где поджидала рука, которая жаждала его схватить, и теперь цепочка намоталась на его палец.

Это была хорошая новость, но сила столкновения собаки с постройкой отправила его в полет на самую кромку всё еще не заделанной щели в полости с телом Бога. Полость светилась гнилостным оранжевым сиянием, которое вызывало у него лютую ненависть, когда он посещал тело. Хуже того, медальон затянуло туда, хотя Господин и застрял на краю, но еще хуже было то, что звено цепочки, прикрепленной к медальону, расшаталось, – золото относительно мягкий металл, в особенности в ювелирном изделии вроде фамильной ценности Клариссы.

Теперь, когда он держал цепочку, медальон тянулся к холсту, и звено готово было разрушиться, из звена оно превращалось в вытянутый кусок металла, не соединенный со звеньями по обе его стороны. Господин попробовал было ухватить медальон, но собака ударила лапой по земле рядом с ним, отчего у него закружилась голова, и он ощутил горячее собачье дыхание на своей шее. Когда он раскрыл ладонь, та оказалась пуста, и на краю трещины лежала только цепочка, плоская, вялая, разорванная.