Она хотела умереть.

Она ждала, что Дашини вернется с «Натановым ножом», – недужно спящим вот уже тысячу лет, которые прошли в этом царстве в промежутке между девичеством Дашини, ждущей своего часа в изоляторе Господина, и нынешним моментом – и убьет ее.

Всё это открылось ей в одно мгновение, в благодатном восторге – видение вроде тех, что являются пророкам, которые потом тратят жизнь на распространение своего знания – а потом всё это исчезло, осталось только предчувствие того, что конец близок. В то же мгновение Джапалура напряглась, оттолкнулась от дерева, сломала ствол посредине, потом вырвала его с корнем, бросила обе части в усыпанную драконьими телами долину, свой бывший рай, и сделала рывок к жарким небесам. Здесь пространства было достаточно, чтобы она распахнула крылья, хватало и времени, необходимого для того, чтобы подхватить воздушный поток под ней и отправить ее немыслимую громаду в полет.

Поломанное дерево было подхвачено ураганом, произведенным ее взлетом, листья дерева падали, сотрясая землю, а камнепад от крошащегося ствола уничтожал всё под ним.

Дети вцепились в ее кожу, их ногти вонзались в Божественную Плоть, они держались изо всех сил, чтобы не упасть.

Землю внизу испещряли горные хребты, над вершинами которых парила драконья богиня, взмахи ее крыльев обрушивали на землю лавины снега и камней – всё это падало в озера, уничтожало леса в нижней части горных склонов, распугивало птиц.

Джапалура не обошла своим вниманием и извергавшийся вулкан, она взбаламутила его сернистую эруптивную колонну, отчего Дашини, Гэм и Присси закашлялись, из глаз у них потекли слезы. Богини не чувствуют болей материального мира и редко вспоминают о том, что люди устроены иначе, но скоро они вышли из зоны серного загрязнения и увидели внизу руины города, заросшие ползучими растениями джунглей, разрушенные храмы, останки драконьих святынь.

Джапалура развернулась и полетела вдоль петляющей реки к ее дельте, где земля уступала место океану, далекая пена бурунов была подобна запутанной хлопковой нити.

Океан был бесконечен, а они летели высоко над ним.

Потом разреженный воздух стал невыносимо холодным, и тогда они втроем осторожно перебрались в рот драконьей богини, уселись там, прижавшись друг к другу. Изнутри до них доносились разные шумы – рокот, грохотание, аритмичное биение драконьего сердца, замедляющееся, слабеющее, всё более лихорадочное.

– Она в изнеможении, – сказала Дашини, но ответы Гэма и Присси, если только таковые были, ее не интересовали. Она вылезла наружу, на опасный ветер. Океан отступал – приближалась земля.

Там была Дверь, хендж на вершине холма, до которого оставалось еще несколько миль.

Джапалура в последний раз взмахнула крыльями, рассеяла облака и стала планировать на землю, ее глаза блестели и были расфокусированы, ее мысли умиротворялись в разуме Дашини.

При посадке она вспахала землю до коренной породы, но и ее тоже сотрясла. Ее когти сдирали поверхностный слой в лощинах, обнажая древние пласты земли, выносили на свет божий тысячелетние тайны, выравнивали акры земли и камня, тут же увлажняли их водоносными слоями, проступающими на поверхность. Джапалура не замечала всего этого, словно оно не стоило ее внимания. Она, не задумываясь, проскользила до Двери хенджа, и в тот момент, когда инерция ее движения иссякла, она оказалась ровно в том месте, где ей было нужно, и наполнила разум Дашини своей волей.

Девочка не хотела ей подчиняться – никто не хочет убивать своего друга, – но Джапалура не терпела неподчинения, а поскольку она была богиней, все ее слушались.

Она повернула голову, чтобы Дашини могла сойти на землю, и Дашини, ступив на нетронутую траву со слезами на глазах, подняла «Натанов нож».

Джапалура не стала терять время, она опустила голову, медленно, осторожно, идеально, и наконец нож в руке Дашини пронзил кожу между чешуй, вскрыл артерию, которую Джапалура вытолкнула на поверхность.

Она была богиня, а потому устроила всё так, чтобы не истечь кровью, пока не обопрется головой на огромную лапу, а другой лапой не перенесет Дашини к Двери.

Появились Присси и Гэм, оттащили Дашини от богини на безопасное место, и Джапалура, увидев это, снова закрыла глаза.

Послав свою последнюю мысль Дашини, она затопила землю своей кровью.

Дверь открылась.

Продвижение лица Бога в нутро Сириуса знаменовало также изменение в поведении призраков, которые теперь улыбались и поздравляли себя, они теперь были вне комнаты и являли себя через стены, явно для расширения круга интересов Сириуса. Сириус бросился бы за ними вдогонку, покусал бы им пятки, руки, но Божья Плоть обжигала его нутро, и ему не удавалось сосредоточиться на чем-нибудь другом.

С волшебным источником внутри Сириуса мистический орган становится неопровержимым оракулом, и он теперь расцветал в груди пса, как роза, распускающаяся под лучами утреннего солнца. И вот, вместо того, чтобы внушить собаке мучительную уверенность в том, что невозможно познать всё, его мистический орган пожелал сообщить ему – в его чувствилище, в его сознании, – что его способности возрастут соответственно.

Анаксимандр говорил иногда, что сознание, как его проявляют личности, знающие себе цену, подобно росту, или полноте, или глубине, или погруженности в себя, или времени – это измерение, которым владеют мыслящие существа, функция того способа, которым холст соединяет материальные и нематериальные царства. Прежде Сириус всего лишь чувствовал отзвук этих знаний – что было щедрой и благородной разновидностью любезности со стороны его приятеля, – но теперь это измерение расширилось в его собачьих мыслях, и он наконец мог объять все стороны предмета, какие получал его мистический орган.

В его голове возникло изображение квадрата, потом исчезла одна из его линий, потом квадрат превратился в куб, углы которого вдруг оказались вывернутыми наружу, потом к нему был применен метод поступательного прогресса, и всё превратилось в петлю наподобие уробороса. Все эти прежде туманные и зловещие предчувствия и важность того, что произойдет в будущем, вдруг стали яркими и понятными.

Мы, если мы не Сириус, даже если мы всего лишь Анаксимандр, неспособны понять, что пережила в такой момент собака, поскольку обработка информации подобного рода подразумевает способность видеть сквозь занавес тот материал, в который мир превращает всё, стать богом, а у нас нет ресурсов, требующихся для размышлений такого рода. Мы можем только ощущать их последствия; одним из таких последствий было обездвиживание Сириуса, другим – увеличение его в размерах, чтобы он поместиться в комнату, в два раза превосходящую ту, что он занимал ранее, но главным образом сделать так, чтобы выражение его морды было спокойным, но в то же время решительным.

Таковы боги – они спокойны, – или они не таковы.

Боги, которые не прибегают сразу же к аргументу убийства, видят и знают ход времени, они видят и знают, где могут с пользой для дела вмешаться, где постоять в стороне. Эти боги в ярости не пытаются порвать на части всё сущее. Они знают, что в рамках архитектуры Вселенной есть структуры, которые следует упрочнить и которые упрочнять не следует. Представьте себе карточный домик – одни его части стоят криво, и их нужно выпрямить, другие части готовы вот-вот обрушиться, их нужно укрепить, в некоторых частях избыток карт, они перекосились под опасным углом. Некоторые карты можно удалить, это никак не повлияет на прочность сооружения. Бог-разрушитель взмахнет рукой, и всё карточное сооружение падет в один миг, но воля бога вроде Сириуса направлена на сохранение и улучшение.

Человеку не дано знание воли божьей или тех вещей, которые вынуждают того или иного человека делать то, что он делает, но, возможно, бог, который по происхождению собака, захватывает с собой и собачьи заботы, и если на сей раз Сириус знал, как дальше будут развиваться события и по-прежнему сохранял верность принятым перед Натаном обязательствам, то это объясняет его следующее деяние.