Он всунул голову поглубже, чтобы, если они видят его, увидели бы, как он появляется из-за туч.

Ладно уж, глупости это – ведь вся проблема в трансляции. Ее последствия стали еще хуже, мягко говоря, – его голова была совершенно разных размеров в этих двух царствах, это подействовало и на его кровяное давление, что еще больше ухудшило ситуацию, и точно в тот миг, когда его посетила эта мысль, в царстве, которое не лежало в сумке, зазвучал сигнал тревоги. Опять!

Он сделал глубокий вдох через его теперь подозрительно бесчувственное ротовое отверстие, и, когда он набрал столько воздуха, сколько смог вместить, он выдул из себя громадные ягоды малины, которые дождем посыпались на дурацкие шлемы и прически авангардисток, тяжелый, теплый, липковатый дождь, напитавший их идиотские мощи.

– Я возьму мой медальон, – прокричал он. – Я собираюсь открыть Огниво. Я собираюсь сжечь вас так, чтобы и пепла не осталось! Ну! Жду с нетерпением!

Он даже не успел как следует рассмеяться – упал на спину, целиком и внезапно лишившись сознания.

Когда он пришел в себя, тревожный сигнал еще звучал, а у себя во рту он чувствовал привкус крови. Под ним собирались отойти ко сну авангардистки, что-то развязывали, что-то снимали, не ведая о лице, которое наблюдало за ними. Смотрело вниз? Некоторые из них красили свои кресты на гигантском арбалете, и Господин чувствовал по тому, как схватило его желудок, что его вот-вот вырвет на них.

Может ли рвота выпасть наружу?

Он не стал ждать, чтобы узнать об этом из собственного опыта, он перекатился на бок, откинул в сторону сумку и позволил содержимому своего желудка выблеваться на половицы.

Тревожный сигнал не смолкал, пока всё это длилось, и потому в самый разгар процесса выблевывания – который он ненавидел больше всего, – его опухший мозг завибрировал в своих мозговых оболочках.

– Хватит! – сказал он вслух, невзирая на тот факт, что тревожный сигнал не выключается таким образом.

Перекатитесь на живот, подтяните под себя колени, упираясь лбом в пол, потом, упершись ладонями в доски, оттолкнитесь. Отдохните в таком положении столько, сколько потребуется, а потом встаньте и надейтесь на лучшее. В течение тысячелетия танцоры этого сольного балета отдавали предпочтения такой хореографии, и Господин был не более и не менее элегантен в этом танце, чем любой из тех, кто оказывался распростертым на полу после злоупотреблений тем или иным продуктом.

В отличие от них у него был красный графин, а потому всего минуту или две спустя худшие последствия были ликвидированы. Хотя вкус у жидкости был как у велосипедной покрышки, действие этот напиток произвел незамедлительный – очистил его внутренности до состояния идеальной безукоризненности. Никогда не сомневайся в Господине из прошлого – таким будет его новый девиз. Хотя Целительное Средство всё еще оставалось в ожидании – когда его перельют в бокал…

Он подошел к чану, прикоснулся – тот был прохладным. А должен быть теплым. Он посмотрел в ту сторону, откуда пришел, потом – на часы. Сколько он лежал без сознания?

Медь была очень прохладной. Она не была холодной, но и теплой не была. Чтобы высидеть яйцо, нужна определенная температура, и мальчик в этом чане не очень отличается от яйца. Температура в чане определенно была далека от температуры высиживания.

Он стал подниматься по приставной лестнице и, когда дошел до половины, старался не заглядывать через край. Крышка была стеклянная, и когда он в конечном счете все-таки добрался до верха, ему пришлось посмотреть внутрь, иначе какой смысл был вообще подниматься сюда?

Было бы неверно сказать, что кандидат мертв, – у мертвецов нет их природной Искры, а этому еще нужно дождаться, когда его Искра вернется к нему, – но он был настолько близок к смерти, насколько позволяли обстоятельства. Безошибочное свидетельство того, что для манипулятора холстом была жизнь, не только отсутствовало, исчезла даже сама вероятность жизни. Кандидат лежал там, свернувшись калачиком, только голова была откинута назад так, что лицо оказалось прижатым к внутренней поверхности чана, отчего искрился прямой клинок его длинного носа.

Господин спустился по лестнице и поспешил в кабинет, где находилась колба с исходной душой кандидата. «Душа» – неправильное слово, так же как неправильно было бы называть мертвым его тело, но если вы впитали это слово с молоком матери, то оно возобладает над более сложным рядом концепций, которые передают данный факт более достоверно. В колбе находился вибрирующий тон холст-состояния мальчика, содержащийся в водной памяти второго мальчика – почти наверняка в памяти Соломона Пила, – в его неискренних слезах, одна капля которых, если ей позволить коснуться кожи кандидата, к тому же во время произведения соответствующего заклинания, вернет мальчика в холст-когерентное/Искроспособное состояние.

Она сияла сверхъестественным зеленым светом, но причина этого состояла в том, что зеленым было стекло; тем не менее болезненные и странные тени наполнили комнату, когда Себастьян притушил лампы, чтобы зажечь свечи, нужные при заклинании. Он сделал необходимые жесты, перед тем как поднять крышку чана, а когда вытащил пробку, неслышная музыка мальчиковой души заставила задрожать свечное пламя, отчего тело мальчика, казалось, сжималось и извивалось на дне медной чаши. Когда Господин обрел уверенность, что всё получилось, он задул свечу и вернул крышку на чан.

Внутри мальчик будет пробуждаться к своей прошлой жизни, только теперь его тело стало прототелом Беллоуза, и он будет, если проживет достаточно долго, пребывать в недоумении – откуда у него такие странным образом согнутые конечности, такое глубокое дыхание и волшебные ощущения, которые он теперь осознает. Правда, всё это будет только, если он проснется, но из того же кабинета, в котором Господин брал колбу, теперь он взял клочок бумаги, в который было завернуто что-то размером с горошину. Это был порошок, который при контакте с воздухом рассеивается в нем и впитывает в себя любые элементы Искры, и теперь Господин поднялся по приставной лестнице и высыпал порошок в чан. Раздался треск, какой слышен при взрывах шутихи, встречающей сопротивление, порошок нейтрализовал холст-состояние мальчика, но без полного его удаления из холста, и теперь, надеялся Себастьян, мальчик будет в достаточной степени «живым», чтобы принять колбу со слезами Беллоуза, когда придет время.

Он спустился, наплевав на удушение, которое будет чувствовать мальчик в начале пробуждения, на мягкие удары головой по меди, и поспешил к своему столу. На нем лежали его записки для книги «Пирокластический призрак», в которой уже было пятьсот страниц, и закладки почти в таком же количестве, и пометки, и чернильные вставки. Он разгладил края и передвинул книгу на середину стола. Под заглавием были различные подзаголовки, вычеркнутые: «Инструктивные мемуары», «Как я унаследовал холстовый тонтин, включая заклинания», «Против Ассамблеи», «Против Бога и человека», «Как использовать врага в качестве оружия». Некоторые подзаголовки были так тщательно вычеркнуты, что прочесть их было невозможно. Под всем этим он написал свое имя.

Приблизительно через две трети страниц книги лежал кусок голубого фетра, и Господин раскрыл книгу на этом месте. На обеих страницах был нарисован медальон, который был прокомментирован как на английском языке, так и оккультными знаками Крестового Похода.

«Пирокластический призрак» представлял собой, как об этом свидетельствовали вычеркнутые названия подзаголовков, автобиографию и учебник, и, глядя на диаграмму, Себастьян раздумывал, какой из этих двух видов он предает, отказываясь вводить в диаграмму недавние кульбиты медальона. А ведь это, безусловно, был факт его жизни, и хотя никакой мемуарист не включает в воспоминания всё, что с ним происходит, этот случай был не из тех, что можно пропустить без зазрения совести. Технические проблемы с процессами или слабость, чтобы противостоять тому и другому, следует считать важными для любой инструкции по повторению его подвигов. Почему он не хотел взять свое перо и нацарапать на пергаменте необходимые замечания?