Вскоре Николай официально отрекся в пользу сына, понимая, что так будет лучше для всех.

По традиции, чуя приближение смерти, Гнездовские князья принимали монашество, но старый Николай наотрез отказался смывать грехи. Ходили слухи, что князь заявил: «Чистеньким не был — таким и помру, пусть судят за все разом» и со всеми почестями выставил епископа за дверь.

Новому князю не пришлось вникать в дела. По многим вопросам он всего лишь получил право итоговой подписи — Федор Николаевич давно уже курировал торговлю княжества. Как сказал кто-то из великих: «деньги правят миром». Федор правил деньгами Гнездовска.

Говорят, выслушав панический доклад главы гильдий о том, что имперцы без мыла лезут на заозерский рынок, князь хмыкнул: «не можешь пресечь — возглавь». Может, и врали — но вскоре Империя и Гнездовское княжество подписали двустороннее соглашение о реконструкции и расширении пути через горный перевал.

Еще поговаривали, что перед этим эпохальным событием князь долго беседовал с местными полевиками, непревзойденными огородниками (и не совсем людьми) из местечка Межевье, разделенного между Гнездовском, Кошицем и Альградом. И вроде бы стороны расстались вполне довольные друг другом.

Работы на перевале начали на удивление быстро и вели с использованием всех достижений имперской науки и возможностей магов. Князь Федор привлек ведущие колдовские корпорации к разработке и реализации проекта, имперцы отправили своих инженеров, финансирование лилось рекой — еще бы, грядущий товарооборот окупит все затраты. Виктор не был силен в экономике, но если тебя с младенчества готовят к управлению одним из самых крупных имперских баронств, ты можешь прикинуть примерные объемы доходности такого предприятия. Плюс-минус дневной переход, понятное дело.

Естественно, реконструкция перевала многим встала поперек горла. Поговаривали, что Империя теперь не просто экономически задавит Заозерье, но еще и проведет через горы войска и оккупирует сначала Гнездовск, а потом и остальные земли. И что Федор сошел с ума — сдавать родное княжество без боя, да еще и платить за это.

Виктор был уверен, что проход войск по перевалу — очевидный бред, перекрыть дорогу несложно. Он взялся бы сделать это с сотней бойцов — организовать оползень, поставить стрелков…

Ага, жди, позовут тебя Гнездовск от имперцев оборонять. В ножки поклонятся — спаси нас, великий рыцарь! Размечтался тут.

Экономическая война следователя интересовала мало, но даже он понимал, что дело это очень запутанное.

Князь Федор собирался торговать с имперцами не только дарами полянских огородов. Он планировал создать концессию для торговли магическими артефактами. В империи их не производят, зато в Гнездовске — целых три корпорации готовы поставлять амулеты от насморка, отпугиватели клопов, колдовские фонари и еще массу полезных для комфорта штучек. Сейчас этим занимаются контрабандисты вроде Шкипера, но если в дело войдет государственная организация, придется бандитам искать новый способ заработка. Не выдержат конкуренции.

Кто из магов займет в концессии ведущее положение, пока неясно. Колдуны из «Тамариска», «Короны» и «Хрустального шара» из кожи вон лезут, чтобы понравиться князю и выиграть необъявленный тендер.

Половина ученого совета Академии Дракенберга от идей князя Федора пришла в ужас. Анна Мальцева, колдунья-судмедэксперт, рассказывала Виктору, что самые мягкие слова в адрес алчных магов из корпораций были «кощунство» и «профанация высокого искусства».

«Гонор на хлеб не намажешь», — пожали плечами гнездовские магические воротилы и наперегонки бросились угождать князю Федору.

Практичный князь Гнездовска извлекал из интереса колдунов массу выгоды.

На этом фоне появление следователя с подозрениями о причастности магов к убийству какого-то бандита выглядело бы по меньшей мере неуместно. И черт бы с ней, с неуместностью — косые взгляды на воротник не липнут — так ведь работать не дадут. Ничего, была у Виктора пара мыслишек, как добраться до уважаемых магов.

Возможно, что шеф прав, и Шкипера сожгли бандиты — конкуренты. В любом случае след надо отработать.

В допросной, где Виктор оставил Винса, мальчишки не оказалась. Там следователь Жданович допрашивал мужика совершенно бандитского вида. Задержанный развалился на стуле и всем своим видом демонстрировал полное нежелание сотрудничать со следствием.

— Продолжишь запираться, — сказал ему Жданович, мельком глянув на взбешенного Виктора, — уйду. Я старенький уже, мне на кровищу и сопли любоваться неинтересно. Вот ему тебя оставлю, — и хитро кивнул на младшего коллегу.

Мужик подобрался и сел ровно. Досматривать спектакль Виктор не стал, захлопнул дверь и рыкнул на дежурного:

— Пацан где?

— В к-кабинете вашем, — опешил сержант. — Сами ж приказали, чтоб в-вежливо. Вот я и…

— Бардак, — выдохнул Виктор, взлетая обратно по лестнице на второй этаж.

Опасения следователя не оправдались. Мальчишка не сбежал, не попытался вскрыть сейф (все равно бесполезно) и не натворил никаких других пакостей.

Винс удобно устроился на полу и драил щеткой старые сапоги Виктора. Правый сапог уже блестел, как новенький, а левым мальчишка как раз занимался. Сосредоточенно закусил губу и мазал ваксой потертое голенище. На вешалке висел старый плащ, аккуратно расправленный и тоже отчищенный.

— Здрасьте, — вскочил Винс, — а я тут… Вот. Только масляное пятно с плаща не сумел вывести, стирать надо. Мыльца бы кусочек.

Виктор удивленно кашлянул.

— Ты где так научился?

Винс слегка смутился, шмыгнул носом и сознался, как в чем-то стыдном:

— Я раньше при школе в Перевальске жил, сторожу помогал. Он мне дядькой приходился. Добрый был, только пьяница. Учительствовал там, потом спился, погнали в сторожа… Ну вот. Я полы подметал, отмывал, чего велят. Сапоги школярам чистил, по грошику. Одежду зашивал, если, к примеру, подерется кто. Чтоб маменьки не заругались. А потом потонул дядька с пьяных шар, ну и меня взашей.

Винс вздохнул, сел на пол и продолжил чистить сапог. Получалось мастерски. Виктор был уверен, что такого блеска от старой обуви добиться невозможно — а поди ж ты!

— Ладно, заканчивай тут, — махнул рукой следователь, доставая из сейфа пакет с отобранными у Винса вещами, — и пойдем. Надо тебя до заката в монастырский приют определить. На вот, держи свое богатство.

Винс схватил пакет, глянул, на месте ли книжка, завернул обратно и засунул под рубаху.

— Спасибо, — удивленно протянул он, — я думал, не вернете так просто… — и тут же вскинулся: — Не надо меня в приют! Я взрослый уже!

— Сколько тебе лет, взрослый? — устало спросил Виктор, и добавил, не дожидаясь ответа: — Тебе там хорошо будет. Монашки добрые, накормят, к делу приставят.

— Пятнадцать мне, — соврал Винс, постаравшись посмотреть на следователя как можно честнее. И тут же широко распахнул глаза: — Во! Вы меня лучше на работу возьмите! Я чистить умею, шить, прибираться, полы мыть…

Виктор усмехнулся.

— И сапоги у вас завсегда блестеть будут… — закончил Винс, глядя в пол.

В возгласе «не надо в приют!» Виктор уловил что-то смутно знакомое, но не стал пытаться вспомнить, что именно.

Вместо этого с недоверием смерил Винса взглядом.

— Ну, тринадцать, — шмыгнул носом мальчишка. — Будет. В мае. Зато про сапоги я не врал! Сами посмотрите! А еще у вас шов на рукаве чуть разошелся, я б зашил. И платить мне много не надо! Можно и совсем немного…

Виктор молчал. Винс схватил сапог и еще быстрее заработал щеткой, доводя голенище до идеального блеска.

«Он мне не всё рассказал, — думал тем временем следователь. — Едва ли врал, но о чем-то умолчал, а что-то не вспомнил. Мальчишка — единственная ниточка к убийцам Ивана, и, скорее всего, они попытаются эту ниточку оборвать. Лучше в этот момент рядом с ним буду я, а не монашки. Что, бывший рыцарь, станешь втираться в доверие к ребенку, чтобы раскрутить поганое дело? Почему нет? Со мной, опять же, у него шансов выжить намного больше. А воровать у меня все равно нечего».