Трое мужчин встали и, попрощавшись с соседями, один за другим вышли из хаты.

***

– Случилась в семье одного охотника беда. Умерла жена. Трое деток оставила. Мал, мала, меньше. Мужик тот был удачливый и богатый. Дом у него, скотина – всё хорошо. Даже нож себе каменецкого железа купил, из тех, что золотом отливают.

Жил он так, поживал, да куда одному с малыми детьми! Мать у него была, но совсем старая, еле ходила, не говорила даже. С сорванцами ей не управиться, за самой глаз нужен. Покумекал охотник – хочешь не хочешь, надобно жениться!

– А где это было? – кутаясь в шкуру, тихо поинтересовался Мирт. – В нашем селе?

– Нет, – резко ответил Смельд. – Не у нас, а в другом месте. Ты слушай лучше, не перебивай! Так вот, деревня большая у них была. Девок на выданье – каких хочешь! И светловолосые, и тёмненькие. Рыжие, опять же. У всех щёки румяные, губы как спелая вишня, глаза – ярче звёзды сияют! Молодые, улыбчивые. За такого мужика, как тот охотник, каждая пойдёт! Куда бы он ни направлялся – везде сопровождали его взгляды да вздохи.

Ренальд, слушая рассказ здоровяка, ухмыльнулся в усы. Мужчина на мгновение прервался, недовольно поглядев на него.

– Всё-всё, продолжай. Больше не буду, – поднял ладони рыжий.

– Дядя Ренальд, не мешай. Интересно ведь, – попросил юный Мирт. – Смельд, что было дальше? Кого из девок выбрал охотник?

Широкоплечий молодец для важности выждал с минуту, но затем, будто делая одолжение, продолжил таинственным, низким голосом:

– Много было красивых селянок. Только понравилась ему девчушка одна, с окраины деревенской. У самого погоста её хата стояла. Сироткой была. Жила раньше со своей бабкой в плохонькой избушке. Да померла старуха, а её одну оставила. Слухи по деревне про тот дом ходили.

– Какие слухи? – снова не выдержал Мирт.

– Что нечисть там водится. Соседи старались обходить её стороной. Но не охотник. Он вдруг, ни с того ни с сего, начал наведываться к сиротке чуть не каждый день. И ладно бы она красавицей была! Так нет – вся сухая, бледная, будто вместо кожи паутиной обтянута. Волосы – что шерсть у мыши, серые, не на что глаз положить. Одни только очи сверкали. Зелёные, яркие!

Из тёмных глубин леса донеслось глухое уханье филина. Смельд рассказывал умело. Играя голосом, он то переходил на шёпот, то вдруг начинал говорить громко, пронзительно, заставляя юношу вздрагивать. Округлял глаза, поднимал руки, словно стремясь дотянуться ими до ярко сияющей над головой луны, и Мирт, заворожённый повествованием, мог представить всё – и охотника, и сироту, и неизвестную деревню – так явно, будто видел их своими глазами.

Чёрные, покачивающиеся на фоне звёздного неба верхушки деревьев только усиливали впечатление. А искрящийся в серебристых лучах снег делал пейзаж ещё более загадочным и колдовским.

– В общем, ни на кого другого он внимания не обращал. Чем только привлекла? Вздыхали деревенские бабы, вздыхали, да видят – одна лишь сиротка охотнику нужна. Все говорили ему, мол: зачем тебе такая? Ни роду, ни племени! А он только отмахивался. Так дождался мужик весны и позвал её за себя. Она, не будь дурой, согласилась. Конечно, что ж на её месте откажется!

На свадьбу вся деревня собралась, ведь охотника все любили и уважали за его добрый нрав и удачливость в делах. Он, как положено по обряду, умыкнул невесту из хаты. Да только была эта умычка больше как шутка – искать-то её некому было. Сиротка ведь.

Принёс в хату, постелил медвежью шкуру, которую сам же и добыл, мехом наружу. Посадил её сверху, чтобы тепло было. Девицу обрядили в новое платье, купленное женихом на ярмарке в самом Старо́ве. Бабы соседские пели всю ночь над ней, мёдом кормили, чтобы здоровых да крепких детей родила. Осыпали хмелем, чтобы любовь у молодых была крепкой и пьянящей. Положили спать на ржаные снопы, чтобы дом был как полная чаша. Всё чинно, как велит обряд. А наутро отправились в ко́панку – Матери-Земле показаться.

В деревне той святилище большое было – сажени полторы в глубину. С круглой крышей из чернодерева, со ступенями по кругу. Всё как положено. И вела к этой копанке дорога через всё село.

Так вот, когда охотник вывел невесту из хаты на ту дорогу – начала она плакать да колотиться! Идёт и рыдает. Бабки принялись охать, никто понять не мог, что случилось с девушкой. Еле плетётся, будто вмиг ноги у неё отнялись. Так уже и полдень наступил – а они только подошли к капищу.

И как только приготовились они спускаться в него – невеста будто окаменела! Не шевелится, не говорит. Стоит, вся белая, не дышит даже! У провожающих глаза на лоб полезли. Так и топтались на месте до самых сумерек, ждали, что она придёт в себя, да только всё без толку! Охотник хоть и испугался, но пожалел бедняжку – взял на руки и отнёс домой. Очень уж любил.

– Чудеса, – задумчиво произнёс юный Мирт, покачав головой.

– Да, странный случай. Да это ведь не конец – ты слушай, что дальше было! – ответил Смельд, придвинувшись ближе к парню. – Дома она отошла. Начала по хозяйству хлопотать, как ни в чём не бывало. Хоть свадебный обряд и не завершили тогда, а все считали её женой охотника. Вроде дела хорошо шли. Только мать его невестку не взлюбила. Как увидит – глаза пучит от страха и пальцем в неё тычет, указывая на что-то. Рот откроет, мычит, будто полуденницу повстречала! Громко, да не разобрать ничего. Однако вскоре померла бабка, и в доме спокойнее стало. Схоронил мужик родительницу свою, погоревал, да деваться некуда – полный дом голодных ртов, работать надо, печалиться некогда.

Смельд закашлялся, прервав сказ. Ренальд, покопавшись в котомке, достал круглую бутыль и передал ему. Отхлебнув, здоровяк с удовольствием причмокнул и, утерев густые усы рукавом, вернул бутыль рыжему. Мирт терпеливо дожидался продолжения истории.

– Стал он снова ходить на промысел, да только почему-то изменила ему удача. Как ни вернётся из лесу – всё с пустыми руками! А вскоре начались у охотника беды и дома. Старший сын, семи лет от роду, умер во сне. Говорили в деревне, что нашли его утром с выпученными от страха глазами, всего синего. Как улёгся с вечера на лавку спать – так утром на том же месте и был.

Очень горевал охотник. Навзрыд рыдал, когда на погост несли первенца. А жена всё утешала его, шла рядом и шептала: «Ничего, я тебе нового рожу. Нашей породы». Странны казались такие слова, да кто будет на них обращать внимание, когда такое несчастье!

Мирту стало не по себе. Он уже чувствовал, что ничем хорошим история не закончится. Кутаясь в шкуру, он сильнее жался к шершавому стволу дерева, у которого сидел, будто ожидая от него защиты. Но рассказ был очень интересным, и потому, не взирая на зародившийся внутри страх, юноша внимательно слушал, не прерывая Смельда.

– Не прошло и двух месяцев, как схоронил он и второго ребёнка. Дочурку, средненькую. Нашла её новая жена у дома, аккурат после сумерек. Вышла девчушка из хаты – птицу покормить, ячменя да овса насыпать. И там, у птичника, её и нашли! Сидела на земле, прислонившись спиной к стене. Глаза ладонями закрыла. Синяя вся и будто одеревенела – руки только силой убрали! Тогда и увидели, что её лицо, красивое и нежное, от страха всё перекосило! Точь-в-точь как у брата!

Начал тогда охотник пить понемногу, хоть раньше капли в рот не брал. Любил он дочку больше всех. Была она отрадой отцовской. Ласковая да улыбчивая, о первой жене ему напоминала. Охоту забросил, в лес вовсе ходить перестал. Высох весь. Одни глаза, как у вурдалака, торчат. А новая супруга ему всё одно твердит: мол, не печалься, нового ребёнка рожу – нашей породы!

И вот ещё что чудно было. Стали люди замечать, что сиротка эта изменилась. Волосы у неё стали красивые да блестящие, золотом отливают. Сама похорошела, румяная да статная. Цвела, точно как цветок мы́тной травы!

– Румяная стала? Цветок мы́тной травы ведь белый как снег! – перебил ухмыляющийся в рыжие усы Ренальд. – Тогда уж лучше сказать, что как маков цвет!