Взгляд девушки скользнул по столу и остановился на желтоватых листах бумаги, лежащих у зеркала. Вздрогнув, словно от сквозняка, она отложила гребень в сторону и, медленно протянув руку, взяла один из них. Замешкавшись на мгновение, посмотрела на его чистую поверхность, собираясь с мыслями. И вдруг, схватив перо, начала писать. Быстро, без запинки, не помня себя.

Слова лились сплошным потоком. Девушка едва успевала выводить их. Мысли, которые она прокручивала в голове десятки, сотни раз выливались на желтоватую гладь листа одна за другой. Перо, скрипя, проворно скользило по бумаге, оставляя на ней слова о любви, тоске, желании быть рядом и горечи, поселившейся в сердце после последней встречи.

Вскоре клочок был полностью покрыт чернильной вязью, и Ирина, отбросив перо, замерла, молча глядя на него и прерывисто дыша, будто только что пробежала несколько вёрст.

Подняв дрожащей рукой письмо, она прикрыла глаза и аккуратно подула на него, чтобы высушить. Когда черный узор слов и предложений окончательно впитался в поверхность, Ирина оглянулась в поисках огня.

В комнате горело несколько свечей. Бумагу можно было сжечь в их пламени, но что делать с золой? Развеять её по комнате? Нет, эта мысль ей не понравилась. Чтобы донести свои чувства до места, где сейчас находится Олег, пепел должен обрести настоящую свободу, а не быть заключенным в стенах покоев. И только одно место, как показалось девушке, подходило для этого. То самое, которое снилось ей этой ночью.

Ирина снова прислушалась. Из коридора по-прежнему не доносилось ни единого звука. Тимофей Игоревич строго-настрого запретил ей покидать дом, но сейчас его, очевидно, не было в тереме. Если сделать все быстро, то к приходу мужа девушка уже вернётся и посадник никогда не узнает о нарушенном ею запрете. Нужно решаться, другой такой возможности может и не случиться!

Поднеся письмо к пламени свечи, она аккуратно подожгла его, положив в серебряное блюдо. Не отводя глаз, завороженно смотрела, как огонь пожирает написанные ею слова. Когда бумага сгорела полностью, Ирина бережно сгребла пепел и, пересыпав его узелок, спрятала за пазуху. Затем, наскоро одевшись, повязала на голову красный, с черной вышивкой платок, накинула на плечи тулуп и, сунув ноги в сапоги, аккуратно, крадучись, выглянула за дверь.

Снаружи было тихо и темно. Стараясь ступать неслышно, на носочках, беглянка прошла через весь терем, выйдя на улицу через заднюю дверь, которую обычно использовали гости посадника, желающие остаться незамеченными.

Девушка глубоко вдохнула прохладный воздух, пропитанный ароматом печного дыма и мёрзлой земли. Он показался удивительно вкусным после затхлой комнаты, в которой она была заточена.

Опасливо оглянувшись, девушка склонила голову, чтобы никто не мог посмотреть ей в лицо и быстро зашагала в сторону внешней стены детинца, туда, откуда открывается вид на Радонь.

В место, которое видела во сне.

Ирина следовала по знакомым переулкам, не замедляя шага и не оглядываясь по сторонам. Редкие встречные прохожие, угрюмые и сгорбленные, не обращали на неё внимания. В последние дни такие женщины, дрожащие от каждого шороха, встречались часто – ничего необычного. Горожане были подавлены и боялись скорой осады.

Преодолев внутреннее пространство детинца, она, никем не узнанная, наконец приблизилась к лестнице, ведущей наверх. Не теряя времени, поднялась и застыла на мгновение, пораженная открывшимся видом.

Радонь, укутанная белоснежным покрывалом, простиралась до самого горизонта. Ни справа, ни слева не было видно берегов. Они растворились в морозной дымке, висящей в воздухе. Казалось, будто Радоград по воле могущественного колдуна вдруг переместился в бескрайнюю ледяную пустыню. Белое безмолвие царило вокруг, и лишь вой ветра изредка нарушал эту торжественную тишину. Зрелище поистине было величественным и завораживающим.

Ирина торопливо засунула руку за пазуху. Её пальцы сразу же онемели от студёных порывов. Развязав нехитрый узелок платка, она глубоко вздохнула и, решившись, взмахнула им. Пепел, оставшийся от сгоревшего письма, взметнулся в воздух и, подхваченный ветром, закружился над замерзшей рекой. Он медленно улетал вдаль, постепенно ускользая из вида. Девушка вдруг почувствовала, как тяжесть, давящая на её плечи, стала немного легче. Улыбка скользнула по ее разбитым губам, впервые за долгие месяцы.

– Донеси мои слова к нему, – тихо прошептала Ирина вслед уносящимся вдаль серым хлопьям. – Ради Владыки, донеси!

Дело было сделано.

Пора возвращаться. На мгновение она замерла, подумав – не броситься ли ей самой со стены вниз? Закончить всё здесь и сейчас. Но, поколебавшись немного, отринула эту мысль. Самоубийство считалось тяжелым грехом и совершивший его никогда не попадёт в Славию. Покончив с собой, девушка не смогла бы встретиться с любимым после смерти. Ирина была не способна на такой шаг.

Быстро окинув прощальным взглядом реку, она поспешила вниз по ступеням. Путь назад оказался труднее, ноги будто отказывались нести её обратно в дом мужа. Возвращаться в комнату, ставшую для неё тюремной камерой, было невыносимо. Но, собрав всю свою волю, девушка шла так быстро, как могла. Шагала, не замечая ничего вокруг: улица за улицей, переулок за переулком.

Впереди уже виднелась черная крыша терема, когда вдруг за спиной раздался голос:

– Ирина!

Девушка похолодела. Её руки, замерзшие на ветру, задрожали. Она замерла, стоя на месте, не в силах пошевелиться.

Если её заметил кто-то из знакомых Тимофея – девушке не сдобровать!

Из-за спины донёсся звук суетливых шагов. Кто-то приближался, но она по-прежнему не решалась обернуться и взглянуть.

– И-ирина, доченька! Как ты, Ир-инушка?

Это был Остап Туманский. Пошатываясь, отец остановился в двух шагах от неё. Сдвинув брови, он старался понять – не обознался ли.

Отец был пьян.

От него густо несло вином, а лицо, несмотря на холод, покрытое испариной, было багрово-красным. Шапка боярина съехала на затылок, а рукав и вся правая сторона тулупа были в снегу. Он, вероятно, упал, поскользнувшись на заледеневшей мостовой. Подойдя вплотную к дочери, мужчина заглянул в её лицо и, увидев синяки и ссадины, в ужасе отшатнулся.

– Ир… Ирина, д-доченька, – запинаясь, произнес он. – Кто это сделал с т-тобой?

Девушка не желала с ним разговаривать – это было бессмысленно. Она понимала, что на следующий день отец даже не вспомнит о встрече с ней, а на пустую беседу могли уйти драгоценные минуты, которых в запасе было так мало.

Не проронив ни слова, беглянка опустила голову и попыталась продолжить путь, но Остап, изловчившись, схватил её за ладонь.

– Это он? – обдав её облаком перегара, грозно спросил боярин. – Тимофей избил тебя?

Ирина резко выдернула руку из его пальцев, в её глазах блеснул гнев. Сердце наполнилось жгучей обидой. Она с укором посмотрела на папу.

Перед ней стоял когда-то уважаемый человек, растерявший всё, что у него было. Почему он не мог быть таким же сильным и решительным, как другие отцы, которые всегда стояли на стороне своих дочерей? Почему он не сумел защитить своего ребёнка от той жестокости, которой она без всякой вины подвергалась так долго?

– Ты разве удивлён? – ядовито процедила Ирина. – Я думала, ты знаешь, кому отдаёшь меня!

– Я… Я… – открыв рот, залепетал Остап, не найдя, что ответить.

– Он бьёт меня каждый день, отец. Начиная с первого дня. Но к чему этот разговор – ты ведь сам отдал меня! Променял дочь на возможность пить, не считая денег!

Лицо мужчины исказилось. В его затуманенных алкоголем глазах блеснули слезы. Подойдя, он попытался коснуться дрожащей рукой изувеченной скулы девушки, но она отстранилась, с раздражением оттолкнув его.

– Я не знал, доченька! – всхлипывая, произнёс он. – Я думал, ты будешь счастлива замужем!

– Я говорила тебе, замужем за кем буду счастлива, но ты не послушал!

– Мне так жаль…

– Не утруждай себя! – зло рассмеявшись, выпалила Ирина. – Единственная жалость, что есть в тебе – к самому себе! Остальное – ложь, которую твоими устами произносит выпитое вино! Я знаю, что и тогда, и сейчас тебе было плевать на меня! Ступай, у меня нет времени на пустую болтовню!