Вдвоем – среди безбрежной свалки битвы, среди умирающих, скулящих Судеб… сколько их ещё осталось в этом саду матушки-Геи?

Втроём. Потому что за спиной Гиганта-лучника съежилась испуганная Ананка, а её непременно нужно защитить, нужно сделать – правильно, нужно – исполнить…

Только вот защищать Алкионей умеет не очень-то. Он рожден Погибелью, а не щитом.

Потому он берёт лук. Оттягивает невидимую тетиву.

И первая стрела свивается, трепещет на ней. Язычком невиданной гадины трогает воздух. Ощупывает наугад: куда бы лучше… сердце? Так говорят, что его у этого Аида нет. Голова, может? Так мозгов у него тем более нет – раз ещё не нанёс свой удар…

Владыки ведь всегда бьют первыми.

Лук Урана – древняя, выплавленная Геей из себя игрушка – лежит в пальцах моей Погибели как единое целое. Алкионей улыбается светло и радостно, и даже, вроде бы, приглашающе: мол, не хочешь ли попробовать? Меч против стрелы?

«Не так! – помогает ему Ананка – будто дальнее эхо, которое едва можно различить. – Это неправильно! Неверно! Бей же, рази! Миром! Как бог! Собой! Он сейчас выстрелит – и ты не успеешь отразить удар!»

Да, киваю я, и расслабляю пальцы на двузубце. Наверное, не успею.

Глупый мальчишка, – шипит Судьба из-за спины моей Погибели. – Чем же ты будешь бить? Чем защитишься? Ведь у тебя нет даже щита…

Правда? – удивляюсь я. Разве?

Ещё как, – по-живому режет улыбка молодого Гиганта, – смотри: все твои приспешники завязли в бою с моими братьями, а я не промахнусь…

Ага, – киваю я – не-любимчик. – Уж наверное не промахнёшься.

Его пальцы отпускают тетиву.

Он не промахивается, и стрела пронзает меня насквозь – свитая из мощи, гордости и уверенности в своей победе.

Колет куда-то в сердце – и бьёт в тело молнией, ослепительной и всемогущей, прокатывается по костям мгновенным громом, порошит глаза безумной вспышкой… и гаснет.

Навстречу молнии в крови волной поднимается Крит. Детство.

Становится щитом от величия и мощи – изнутри меня. Зеленые холмы и сердитые нимфы, и все мои наставники, и драные хитоны, стертые сандалии.

На зелёном щите – вереница куретов. Пещера. Костерок с толстым распорядителем. Вина будрюк.

А в центре – драчливая коза. Забралась на щит, оскалила зубы, рога выставила: где тут гордость, где тут мощь? Никаких таких не знаем. И вообще, как вдарю сейчас!

Стрела ломается о внутренний щит. Тонет в волнах памяти о Крите, как раненая птица в бурном море.

«Чем же ты…», – срывается с губ Алкионея, едва не утративших улыбку.

Осекается, натягивает тетиву усмешки потуже. Сжимает крепче лук – и вытаскивает из прогорклого, пыльного воздуха, выплетает, свивает вторую стрелу.

Из неистовой ярости, и весёлого шального бешенства, и упоения боем, и истошного, с привизгом смеха Судьбы за плечами.

Алкионей – дивный лучник, и он не промахивается.

Стрела пронзает мне лоб – входит глубоко, цепкой занозой – и вливается в тело огнём, прокатывается по венам неистовым пламенем тысячи драконов, занимается мгновенным пожаром… и гаснет, сходит на нет.

Потому что там, внутри, навстречу огню горой вырастает Олимп. Правление.

И становится ледяным щитом против ярости, и бешенства, и смеха.

На холодном золоте щита – сложно расставленные фигуры, которыми нужно играть, править… удерживать. Жена-советница вот пришла – никак, опять всё о серьезном говорить! Угрюмо притулился с краю Посейдон – с собственной головой в руках.

В центре щита – фигура крылатого мечника, вот-вот заявит: «Бездарно дерешься…»

Точно ли бездарно?

Точно. Потому что я не дерусь.

И потому что вторая стрела канула в небытие, не оставив ни следа на коже. Гулко стукнула о внутренний щит – и стыдливо погасла.

А моя Погибель глядит всё тревожнее, и пальцы у нее что-то торопливы.

И губы вышёптывают, пополам с проклятиями: «Чем же ты закрываешься, чем же ты…»

И улыбка становится оскалом, полным ненависти, и он поспешно свивает свою третью, чёрную стрелу. Из ненависти, из самых чёрных пророчеств, из вечной истины: один над другим, один убивает другого…

И толкает ее в полет с силой – будто мать птенца из гнезда…

Конечно, не промахивается.

Стрела ударяет в спину (как она туда залетела?!). Подкрадывается – чтобы уж наверняка, в незащищённое место. И растекается внутри – волной полынной горечи, тяжким осознанием своего выбора, желанием во что бы то ни стало, любой ценой победить…

Растворяется, оставляя после себя почему-то яблочный привкус.

А те, кто сражается за моей спиной, – приходят и становятся щитом внутри меня.

Лучшим из щитов, самым нерущимым. Укрывают от ненависти и пророчеств.

На бирюзовом щите – разливы волн, бьющихся о скалы. Бредет вот кто-то на Олимп… или с Олимпа?! Не поймёшь – отдал трон, забрал трон…

В центре щита летит колесница с похищенной девушкой. Весело развеваются освобожденные волосы. И воинственный клич дочери там, за плечами, и радостный отклик Ареса – они тоже тут, на щите.

Что тут какие-то стрелы…

Раскалывается, как пустая скорлупка. Распадается на ниточки. И губы моей Погибели начинают трястись. Так, что не сразу можно различить: «Чем же ты так… чем?!»

В шёпоте у него – отчаяние, а потому следующую стрелу он вьёт из него.

В серебристый, разящий лёд сплетаются безысходность и боль, и страшное осознание проигрыша, и невозможность бежать…

Он почти промахивается.

Но я делаю шаг вперед – чтобы не промахнулся.

Стрела пробивает мне левую ладонь – и входит в пальцы, в кровь, в кости, ледяным холодом Стикса. Прорастает неистовой стужей, отдаёт кашлем и ломотой костей…

Но навстречу стуже изнутри поднимается весна. Обнимает теплыми руками – мягкий щит, обволакивающий, с цветочным ароматом…

На медном щите – ее первый танец и робкие взгляды при первой встрече. По краям щита кудрявятся цветы – дельфиниум, фиалки, нарциссы…

А в центре – разбросал зёрна гранат. Разлёгся символом вечной клятвы: ты – мой, я – твоя, за зимой всегда приходит весна, помни это…

Помню, – шевелю я губами, и кажется даже – это привкус граната на них, только разве гранаты бывают такими солеными? Я… помню. Я… понимаю.

Ты, которая – мой щит, мой смысл, моё всё. Которая уже не Кора и почти не Персефона. Которая – та… то… третье имя, для которого еще не место здесь.

Я понимаю и всё равно буду ждать.

Стрела стыдливо становится лучом. Плавится от слишком теплого щита, вплетается в весенние разливы солнца там, внутри, в моей памяти.

Они слишком яркие, потому Алкионей что-то размыт перед глазами. Или это он там так трясется?

Надо же – и впрямь трясется. Выкрикивает, оскалившись:

– Чем? Ты?! Закрываешься?! – и когда я делаю еще шаг навстречу, он успевает выпустить в меня еще одну стрелу.

Серую, железную. Свитую из страха. Из ужаса перед небытием, и ощущения конца, и стылого чувства неизбежности.

На этот раз он целился хорошо – и он не промахивается.

Стрела пропарывает мне горло.

Проливается внутрь соленым вкусом смертности – самого страшного, что может испытать бог. Осознанием: Ананка – над тобой, тебе ее не победить, нет пути… Любые выходы – хуже. У тебя правильно всё закончилось, но вот теперь – просто не может не закончиться неправильно.

А в ответ – щитом…

Что-то иное. Могущественное и рождающее внутри уверенность, нет, веру.

Что всё закончится правильно.

Что-то, принесенное и подаренное в мир весной, возродившееся в этом мире…

То, что способно пережить богов и умереть последним.

Сильнее стрелы – которая ржавеет и опадает в прах. Острее меча.

Меча…

– Чем ты… будешь бить? – спросил он, когда я шагнул в его сторону. Вскинул лук Урана, предупреждая: как совью сейчас, как не промахнусь…

Лучше бы не надо, – ответил я взглядом. Ты мало стрелял из Лука Неба, мальчик. Иначе знал бы секрет этой игрушки.