Вспомнилось медленно, неохотно: Гестия лишь немного младше Климена, Посейдон для нее – и впрямь младший… А потом взметнулось в глазах Жеребца его вошедшее в пословицы неистовство – и Танату стало не до воспоминаний.

– Женщина! Поднимаешь на меня голос?!

Двузубец движется вниз – сейчас нанесет удар. Мелькают черные крылья – стрелой… почему стрелой?

Просто стрелой. Без лучника.

Стрела выбивает двузубец из руки Владыки.

В ответ на крылья Смерти валится сеть.

Тяжелая – наверное, ковал Гефест… или Циклопы. Кто набросил?

Кто угодно мог, почему-то кажется – братишка-Мом постарался.

– Не лезь! – еще успел крикнуть Танат Гестии, потому что еще миг – и Посейдон заковал бы в цепи сестру, и война с Олимпом началась бы гораздо раньше. Выпрямился, окруженный свитой Посейдона из младших титанов, божков, лапифов-прихлебателей.

Проклятая сетка настойчиво тянула крылья вниз, но непременно нужно было взглянуть в глаза Среднему Крониду.

– И что собираешься делать? Устроить суд? Обратиться за выкупом к моим родителям?

Железо стукнуло в грудь ровно, безнадежно: в глазах Жеребца пенилось злое, бесшабашное веселье.

– Суд – для насильника моей сестры? Много чести! В цепи его! Пусть на него посмотрят подземные – а потом уже разберусь по-своему.

– Ты не знаешь, что делаешь, Кронид. Я – сын Эреба и Нюкты. Подземный мир не спустит тебе такого оскорбления.

Посейдон подошел поближе. Посмотрел с ухмылкой. Сказал почти что дружески:

– Ты ведь хотел увидеть, как в твоем мире появится царь? Увидишь.

– Ты подашь им повод к бунту!

Крик? Нет, горячечный шепот. И все равно – горячечный шепот? Исказившееся лицо?! У смерти?!

Простофиля – и тот удивился. Правда, ненадолго.

- Позаботься лучше не о моем троне, а о себе, Железносердный! Я уж как-нибудь справлюсь.

И к свите:

– Его – в подземелье моего нового дворца. Того, что в кольце Флегетона! Сестра, тебя я на первый раз прощу. Возвращайся на Олимп.

Танат почти услышал отвратительный хруст, с которым Ананка повернула свою ось. Успел шепнуть еще Гестии – одними губами: «Предупреди…».

Всегда оставалась надежда на то, что Климен Криводушный хоть что-то понял за эти годы из пьяной болтовни Гипноса.

Гестия закусила губу. Кивнула. Кажется, прошептала что-то еще: Танат не рассмотрел, не прочитал по губам. Его рванули за руки, уводя за Посейдоном.

Память сохранила лишь росчерк пламенных волос да растерянное лицо с зацелованными губами.

Все остальное тонуло в темном прозрении, которое случается даже у чудовищ.

В волнующихся ратях подземного мира. В оглушающем радостным реве: «По-о-о-о-оздно!!!»

Повод был дан.

Восстание против выскочки-царя началось.

А Время любит быть щедрым слишком,

Дарить свою милость и злобу многим.

Когда на войне умирали мальчишки –

Рождались боги…

Анастасия Порсева

– Милый… прошу…

Говорят – судьбы повторяются. Как сны или сказки. Старухи-Мойры, дочери Ананки-Судьбы, скуповаты и ленивы – вот и вписывают в свиток одно и то же разным смертным… богам…

Сын бьет отца в спину – и потом получает неумолимое «Тебя свергнет сын…» Девушку похищает кто-то на колеснице. Смертный вызывает бога на соревнования, и бог жестоко карает дерзкого. Вглядись в полотно Судьбы – а там одни и те же рисунки, будто на надоевшей амфоре.

Этот рисунок я точно видел – только не могу вспомнить, где.

Черноволосый юноша держит в объятиях нереиду, и ее ладонь скользит по его лицу, и она все не может на него налюбоваться, и серебристые волосы текут на песок, смешиваясь с серебристой кровью…

И кажется – сейчас приоткроются побледневшие губы, долетит шепот: «Мне очень хотелось пить. Мне очень… почему-то…»

Но вместо этого долетает другое:

– Милый… найди его… скажи ему…

– Кто?!

– Найди своего отца…

– Кто сделал это?!

– Скажи ему…

«Было не так!» – хочется выкрикнуть туда, прямо в видение. Он слишком хрупок – нет ни усов, ни бороды, ни широких, ссутуленных плеч. Не проступает в черных глазах печать упрямства и власти: «Они подавятся каждым смешком» – глаза синие, и они проливаются слезами – бесполезной водой, признаком смертности и слабости…

Нет серых скал и озера с черной водой – поросший травой берег моря и пещера рядом. И серебристая кровь торопливо и живо сбегает в ручеек, и шепот нереиды тоже слишком торопится.

– Скажи, что я возвращаю… возвращаю…

Распахиваются бирюзовые глаза – пучина любви и восхищения. Голоса нет, а взгляд все не угасает – сияет изнутри ласковым светом. Юноша еще кричит что-то: «Мама! Погоди, мама!» – но пальцы, гладящие его щёку, ослабевают и опускаются, и доносится слабый – последний вздох, будто дальний плач кифары.

Тогда юноша тихо опускает нереиду на траву. Достает из воздуха кифару и медленно, бездумно начинает перебирать струны. Он играет и плачет, сидя спиной к телу матери – и не слышит, как звуки кифары сплетаются и собираются вокруг тела, как серебристые волосы становятся серебристыми листьями, как встает позади него юное деревце – тополь. Юноша играет и не замечает, как листья тополя украшают его синие одежды, как летят в ручей – и тот несет их, баюкая, сперва к реке, а потом к любимому морю…

«Было не так», – хочется сказать мне, но я молчу. Потому что знаю: было так. Знаю и то, что было дальше. Когда из-за спины кифареда раздался голос:

– Вот Тартар, не успели, – и он вздрагивает так, будто ожидал услышать другое (а что? «Маленький Клименид…?»).

– По приказу Громовержца, конечно? – продолжает голос. – Ну да, неудивительно. После того, что он со своей женой вытворил…

И тогда кифаред вскакивает на ноги. Он не спрашивает ничего – только вышвыривает кифару в воздух.

И достает из воздуха лук.

И небо в отдалении содрогается, будто повторяется знакомая ему история.

– Аид!

Долго еще будет длиться этот день?! Вроде бы, и Гелиос загнал своих жеребцов в конюшни, а Нюкта что-то не торопится в небо. Засела, великая, во дворце – и вместо покрывала ночи над Олимпом распластались вялые, серые сумерки.

В самый раз – сметать с трона царей. Выковыривать их, будто моллюсков из раковины, из дворцов. Я, ко всему прочему, еще и чувствую себя – лишенным раковины моллюском. Решишь сражаться – нет лука, решишь бежать – шлема нет, осталось гадать только – откуда удар придет?!

От сестрёнки Гестии. Явилась в разодранном хитоне, вихрем пронеслась по коридору, отыскала меня даже в моем покое, где я старался осознать: что вообще делать без оружия?! И вывалила, запинаясь, вперемешку: Танат, Приап, Посейдон… И всё тянула меня за гиматий – скорее, скорее! – умоляла бежать, помочь…

Среди слёз и прерывистого шёпота решительно неясно было – кто на кого покушался, кто кому чего отсёк и кто кого куда уволок, так что я меньше слушал и больше вглядывался в отчаянно полыхающие глаза сестры.

Приап – этому вообще повезло. Я бы за сестру ему все конечности поотрубал и в Тартар бы забросил. Пусть благодарит свою Ананку. И Таната.

Танат и Гестия… не стой я над пропастью – порадовался бы. К этому все и шло – не зря же шептались, что Жестокосердный отирается у костров сестры. Посвататься обещал, надо же. Чуть ли не первая хорошая новость за день – тут и возможность породниться с Эребом и Нюктой, укрепить узы подземного мира и Олимпа… воя, конечно, будет – до небес: олимпийку за подземное чудовище! Но ведь всегда же можно наврать: она резвилась на лужайке, а он явился на колеснице или на крыльях…

А вот чего Жеребца понесло заступаться за честь сестры – решительно непонятно. То есть, понятно, что Железносердный рано или поздно все равно сцепился бы с Посейдоном. У кого хочешь спроси – скажут, что у Убийцы неуступчивый характер. Гипнос еще рассказывал, что Посейдон гневается на бога смерти – тот не является на пиры и вообще новоявленного Владыку в грош не ставит. Но я-то считал, что у Жеребца хватит мозгов явиться к Танату лично, устроить драку и на этом угомониться. А тут полез, понимаешь, при свите, с сеткой и громкими высказываниями… как-то это уж слишком тонко для Посейдона – или он и впрямь там поумнел, в подземном мире? Опять же, непонятно – почему он не расправился с Танатом на месте…