Хоть на амфору заноси. Хоть слагай печальную песню.

Задушенный крик. Хихиканье и бормотание под нос:

– Нравится? Вот сейчас с ним поближе познако… познак… кххх…

Амфора брызнула осколками. Несложенная песня – словами.

Ледяные пальцы из пустоты сжали горло божка Приапа до хруста. Небрежно подняли в воздух.

Может ли бог увидеть свою смерть? Тот, которому от рождения положено – бессмертие?

Наверное, не может.

Но Приап увидел.

Наверное, что-то страшное – потому что воздух вокруг отравил запах падали, а в глазах у Приапа, прорывая вечную пелену похоти, плеснулся ужас, граничащий с наваждениями Лиссы.

Из груди вырвалось тоненькое поскуливание – просьба о милости к тому, кто никогда милости не давал.

Наверное, так смотрел проснувшийся Уран на Крона, который стоял над ним с серпом.

Хорошее сравнение.

Меч в руке дернулся, как живой. Танат отпустил пальцы с горла Приапа, шагнул назад и несколько мигов смотрел, как божок катается по поляне, немо, без голоса вопя.

Фаллос его валялся рядом, отсеченный оружием, раны после которого не затягиваются даже у богов.

Через несколько мигов Танат сделал медленный, тяжкий шаг. Поднял меч – и Приап с ужасом уставился на черное лезвие в каплях своей крови. Лезвие безмолвно напевало о том, что у божка есть еще слишком много конечностей. И о том, что еще через три мига на траве окажется правая рука. Потом левая. Потом ноги.

Беззвучно всхлипывая, Приап схватил свой отсеченный фаллос и на четвереньках уполз в кусты.

Воздух пах семенем и ихором.

Из окропленной кровью почвы прорастали невиданные цветы. Танат перешагнул их, переступил погасший костер, шагнул к Гестии.

Маленькая блаженная взахлеб плакала, свернувшись в комочек. В волосы у нее набилась хвоя, острые плечики выглядывали из-под сползшего растерзанного хитона. На лице горело пятно – след удара.

Нужно было все же ударить еще два раза, – подумал Танат. По рукам.

Снял серый хламис, оставшись в коротком хитоне – прикрыл Гестии плечи. Сел рядом. Неловко вынул веточку из растрепавшихся волос. Подумал – нужно что-то сказать.

Свой голос показался не своим – чуждым, дальним.

– Я здесь, богиня.

Коснулся ее руки, потом опять волос. Будто ласкового пламени, которое танцевало на ладони. Вспомнилось – она смеялась и уверяла, что ему нужно учиться легким касаниям, «Потому что у тебя очень сильные пальцы, вот!»

Легки ли они для тебя теперь, маленькая богиня?

Нужно было сообщить олимпийцам. Привести этих, докучливых – Деметру… Геру? Кто из них на Олимпе? Как уговаривать, что говорить страже?

Легче отнести на Олимп ее.

– Я отнесу тебя на Олимп, царевна, – сказал Танат и взял ее на руки. Будто пламя, мелькнула в голове шальная мысль. Горячая, даже сквозь хламис, бьется в плаче… веса совсем нет. – Не бойся. Это быстро.

– Я не… боюсь, – чуть слышно раздалось из складок хламиса. Сиплым шепотом, совсем непохожим привычный звонкий голос. – Не надо… на Олимп.

Спорить он не решился, отпустить ее – тоже. Осторожно опустился там, где стоял, не размыкая рук. Маленькая блаженная уткнулась носом ему в плечо и опять тихонько заплакала – пусть себе.

Ее растрепавшиеся волосы щекотали подбородок, пахли медом. Тихо пламенели под последними солнечными отблесками. Казалось – окуни пальцы в это пламя со сладким запахом – согреются навсегда.

Меч молчал. Мойры скрылись в своем ветхом сером доме на Олимпе – боялись лишний раз чикнуть нить, чтобы не встретить тот взгляд, который поймал недавно божок Приап.

Где-то далеко торжествующе ревел осел – непонятно, что этой твари было нужно…

Танат Жестокосердный не думал больше о Мойрах, мече, приказах Нюкты и Великом Эребе. Думал только о том, чтобы не стискивать маленькую блаженную в объятиях слишком сильно.

Потом заметил, что она дрожит.

– Он… ушел? – спросила шепотом куда-то в плечо.

– Да, богиня. Я его… ушел.

– Разведи огонь, - попросила, поднимая к нему заплаканное личико. – Пожалуйста. Мне холодно, и я… не могу.

«И я не могу», – чуть было не прыгнуло в ответ с губ.

Не прыгнуло, зацепилось за что-то.

Обнимая Гестию одной рукой, Жестокосердный потянулся второй к затоптанному костерку. Открытой ладонью. Вспомнил Флегетон, вспомнил огонек, который плясал у него по ладони, подаренный хозяйкой. Подумалось: пусть не мое предназначение. Пусть – не знаю, откуда и как призывать пламя.

Пусть меня называют Гасителем Очагов.

Мне на один раз. Я только хочу, чтобы она согрелась.

Среди веток сонно подмигнул бледный огонек. Робко сжевал пару прутиков, смущенно порозовел, потом вдохнул полной грудью, обнял ветки и поленья как родные, затрещал, подарил наступающей ночи сотни искр-светлячков…

– У тебя хорошо получается, – сказала Гестия и шмыгнула носом. – Смотри, какой хорошенький… настоящее чудо.

В глазах у нее отражались искры. Я ее не отпущу, вдруг с кристальной, режущей ясностью понял Танат. Ни к Гипносу, ни вообще к кому бы то ни было. Шло бы в Тартар предназначение. Вообще, все – шло бы в Тартар. Кроме ее улыбки.

Говорят, чудовища не могут чего-то желать. Я хочу, чтобы она опять улыбалась, потому что она смотрит серьезно и время от времени всхлипывает, и дрожь еще не прошла.

Я хочу, чтобы моя маленькая блаженная зажигала свои огни и выполняла свое предназначение – греть.

Я буду драться ради этого. Наверное, не мечом. Оружием, которое возьму в случае надобности: что они там берут, остальные? Слова, объятия, поглаживания по волосам?

И еще нужно утереть ей слезы. Пальцами, хотя хочется – губами. Заодно попробую, жгутся ли у нее веснушки, как искры – давно хотел…

Наверное, я утрачиваю разум. Пусть. Лисса говорит – безумцы счастливее многих.

– У тебя пальцы теплые, – прошептала Гестия и приложила к его ладони свою. – Ты давно не приходил. Я скучала…

– Я пришел, – прошептал он в ответ. Хотел еще добавить – «Тоже скучал», но слова показались бездумной, ненужной шелухой, и вообще – непонятно, зачем слова, когда есть ее глаза – сияющие глаза – и губы, и щеки, и маленькие ладони…

И губы ее слаще меда, и ее пальцы запутываются в волосах, будто ночные бабочки, и нет ничего лучше, чем держать в объятиях маленькое, рыжее пламя, которое шепчет тебе ласково и призывно, и все даже лучше, чем в его снах, хотя чудовище все равно не может их видеть…

Несколько блаженных минут он был слеп и глух – слишком сосредоточен на том, чтобы дарить ласки, не причиняя боли, слишком погружен в медленные, сладкие ощущения – вот ее ладони скользят по груди, помогают развязать пояс, и девичья грудь доверчиво ложится под пальцы, и голова начинает кружиться от медового запаха ее волос.

Потом ударило ощущение чужого взгляда. И – почти одновременно – насмешливый голос:

– Вот, значит, как!

Тогда почти мгновенно оказался на ногах, дернулся за мечом…

Меч, выбитый из руки могучим ударом двузубца, воткнулся лезвием в землю.

Двузубец.

Фальшивый царек-Кронид.

Всё.

Облекаясь в хитон и встречаясь с торжествующим взглядом Жеребца, Танат уже знал – всё. Даже до того, как услышал:

– Значит, ты решил, что можешь бесчестить мою сестру, подземный?!

Бездарно дерется тот, кто не дерется до последнего.

– Я посватаюсь к твоей сестре, – сказал Танат сквозь зубы. – Но разрешения спрошу не у тебя.

– А должен бы! – гневно громыхнул Жеребец. Он явился не в одиночестве – притащил свиту. Наверное, в одиночестве вряд ли посмел бы. – Ты посягнул на сестру своего царя! И понесешь за это кару.

И поднял двузубец, и Танат подумал с облегчением: если несколько ударов… ответить тем же, в подземном мире сочтут это просто боем…

– Не смей, младший!!

Гестия выросла между ними, одетая в обжигающее пламя. Гестия ли?! Флегетон во плоти! Огонь перебегал по волосам, струился с пальцев, горел в глазах. Не домашний огонь очагов – яростный жар.