Не как на него-будущего. Как на него самого.

Затрепетали ресницы. Она молчала и смотрела долго. Он не мешал. Смотрел в ответ. Если тоже дочь отца – она, конечно, читает по глазам…

Пусть читает.

– Ты с Гефестом… поэтому? – наконец спросила она тихо.

Он кивнул. Сказал просто:

– Попытается еще взглянуть – еще накостыляю. Я знаю, что ты сражаешься лучше меня. Просто накостыляю.

– Дурак, он же весит, как два тебя, а когда в неистовстве – его разве что отец удержать сможет, а ты на него с мечом…

Осеклась, замолчала. Арес стоял, путая пальцы в черной гриве вороного.

А хотелось – в черных длинных волосах.

– Ты скажи отцу – я никогда против него не выступлю, – нашлись наконец слова. – Хочешь, прямо сейчас поклянусь. Стиксом. Никогда. Плевать на пророчества. Я не буду мешать ему править. Только если он обидит мать… или тебя… тогда буду защищать. Но только – защищать. Против него я никогда не встану, передай ему это. Передай всем – Война нынче в добровольном изгнании. До скончания времен на краю света. Передай всем – и будь счастлива, Мудрая.

Больше он на нее не смотрел. Вывел остальную тройку вороных. Сам запряг квадригу в колесницу. Огладил, любуясь лоснящимися шкурами. Вскочил на колесницу.

И почувствовал, что она стоит за левым плечом.

– А как же надсмотр? – спросила – как прежде насмешливо, но насмешка была другой – мягкой. – Узникам, даже добровольным, нужны надсмотрщики. И Война надежнее всего будет заключена под присмотром Мудрости.

Тогда он повернулся, пораженный – и успел увидеть в глазах осколок прошлого:

«…Мудрая дура, полюбившая сумасбродного мальчишку с Клеймом Кронида!»

И озорную усмешку. И ямочки на прежде строгих щеках.

– Тетка Ата, которая нас часто навещала… она сказала бы – это будет прекрасная игра. Мы даже можем придумать свою историю. О том, как я безмятежно танцевала на лугу, а ты влюбился и похитил… скажем, на колеснице. А потом увез на край света, сделал своей женой…

Тихо засмеялась и толкнула в плечо – ну же, гони, а то соскочу, и ты свое счастье точно не догонишь.

– На мечах подучу – так и знай. Как бы тебе, сын Невидимки, не пожалеть, что связался со мной!

– Не пожалею, дочь Невидимки, не дождешься.

Губы сдержали улыбку, и она вылилась только – в перестук копыт квадриги, в скрип колес колесницы, в клич – вперед, скорее!

Узник торопится в свое драгоценное изгнание, и под колесами стонет недоумевающая Судьба.

И, высвобожденные из высокой прически, весело развеваются на ветру волосы.

Зачем с бесплодным пылом

В судьбе искать изъян?

Спасибо высшим силам,

Хоть отдых — не обман:

В свой срок сомкнем мы веки,

В свой срок уснем навеки,

В свой срок должны все реки

Излиться в океан.

А. Ч. Суинберн

Будет. Будет. Будет.

Неотступный стук в груди. Будто припев надоевшей песни: пристала – не выкинешь. Слышится в снах – сквозь черную, ледяную воду, в котором вижу его лицо.

Общий для двоих стук ледяной капели в груди – тягучий и вязкий. Летит одна капля: будет. Летит другая: непременно.

И хочется растереть пальцы ладонью, ударить по черной воде, в которую превращается даже вино в кубках. Так, чтобы расшибить губу своему хмуро глядящему из отражений двойнику. У которого всё так неправильно началось.

Хочется спросить: у тебя – тоже будет? Или у тебя – все уже было? Ты знал – что придет именно это и именно так? Ты пытался сбежать от этой – с бесшумным смехом из-за плеч?

Отражение тонет в черной воде – стоит только моргнуть. Будто во мрак вод Стикса погружается.

Прежде, чем я успеваю метнуть последний вопрос: «Ты что – смотришь на меня с жалостью?!»

Будет… будет… будет, – проливается чёрной ледяной капелью ответ.

Есть дни – будто миги. Есть дни-недели и дни-года. Есть дни, которые тянутся веками.

Этот день будет жизнью.

Восходящее солнце позолотило склоны Олимпа – родным золотом. Будто краски царского трона выплеснуло: наслаждайся, Владыка! С этого уступа – узкого, клином вдающегося в небеса – можно хорошо рассмотреть – и облачных овец Нефелы, и неспешно поднимающуюся от дворца Гелиоса колесницу… кони, обленившиеся после сна, бегут медленно.

А вот Эос – приготовила кувшин, на траву брызгать.

Ветер шевелит волосы под царственным венцом, сжимающим виски. Мне не идут венцы, как не идут шлемы, только один так и просится на голову – даже оттуда, где он остался лежать сегодня, из спальни.

Шепчет: хочешь, исчезну?

А я отмахиваюсь, потому что хочу еще посмотреть на утро.

Последний день, в конце-то концов.

Ананка помалкивает из-за плеч, и Мойры не суются с предсказаниями, но от Владыки трудно что-то утаить. Свой собственный конец от Владыки утаить труднее всего.

Мне кажется, я вижу его отсюда. Того – другого, над которым в одно такое утро-жизнь повисло острие «Будет». Сверкнуло льдистым – «Почти».

Наверное, он старался тогда растянуть то свое последнее утро. Смотрел на розоватых от отблесков Эос овец Нефелы, впивал губами ветер, щурился на колесницу Гелиоса… и длил, комкал, вытягивал минуты, будто нити паутины, разматывал, как клубки…

Чем ты начал тот день, отец? Я вот, например, выхожу из дворца. В подвал спускаюсь – высеченный в ребрах Олимпа. Глубокий подвал – Гефест долго орал на своих подручных, пока вырубил, все еще шутили – до Тартара, небось, прокопается.

До Тартара не докопался, но вполне…

Для узников хватит, а тиран, которого свергнут, должен навещать узников.

Поиздеваться на прощание. Уколоть словом презрения. Отобрать надежду, которую, по слухам, титан Япет зачем-то упрятал на дно кувшина – ей, мол, незачем шататься по Золотому Веку…

Точно – незачем. К тиранам она не заглядывает.

К тиранам и узникам, которые таятся за окованными адамантом дверями. Без стражи – зачем стража в таком подвале?

Вот тьме, в ужасе, в томлении и страхе – вот сейчас зайдет злобный тиран, как начнет измываться!

Вот… сейчас…

Вспыхнули факелы по стенам подземелья. Осветили насмешливо поблескивающие по стенам цепи. Фигуру, сидевшую на одинокой лежанке с поджатыми ногами.

Растрепанные золотые волосы.

– Радуйся, муж мой… брат мой, – тихо полетело из темницы навстречу.

* * *

День-жизнь начался, как положено начинаться такому дню: с позднего вечера, с визита Мома-Насмешника. И добро бы еще – в одиночку подловил, так ведь наверняка же выжидал, когда гости на пир соберутся. Гостей набралось – титаны, брат Зевс, вожаки кентавров, вожди Золотого Века. Пировали, правда, мужской компанией, так что отсутствие Геры было незаметно, а только…

Вспомнился почему-то тот пир. Пока поднимал заздравные чаши одну за другой – вспомнил сестер, кружащихся в танце, и звонкие здравницы: «Наследник!» Не хмелящее вино.

Оно и сейчас не хмелило – горчило воспоминаниями. Думалось некстати: вот сейчас откроется дверь. Вырастет на пороге фигура безумной Реи. И рванется с губ далекий, полный ненависти отзвук: «Пей ту же чашу!» Роковое, незыблемое пророчество…

– Владыка! К ногам твоим…

Судьба редко дарует одно и то же дважды. Даже проклятия. Ждал изглоданную ветрами Рею в рубище – а тут упитанный Мом в желтом хитоне. Выворачивает губы, бросает опасливые взгляды, стучит себя в грудь: хотел… донести… Ай-ай, невиданное дело.

Думал – опять роковое пророчество услышу. А тут тебе по макушке трижды известной истиной: ты рогат, Владыка. Да-да, как тот самый олень, в которого Артемида охотника превратила. Только Артемида рога охотнику нарастила за то, что ее купание видел, а тебе твоя жена наставила… да вот, непонятно за что. Потому что Владыкам ведь не изменяют. Тем более – так не изменяют.