− Скажи мне тогда — мог ли он полюбить Макарию Блаженную, о которой говорят, что у нее никогда не сходит с лица улыбка, дочь Щедрого Дарами Владыки Аида и прекрасной Персефоны. Мог ли полюбить он Макарию, которую называют светочем подземного мира, ту, что отняла у него часть могущества, обратив ужас умирания в радость?

− Нет, − голос отвечающего был тяжел и сух. Атанасу показалось, что воин в темных одеждах опустил голову, старательно избегая черных глаз Макарии.

− Так ответь еще — могла ли Макария Блаженная, единственная дочь своего Владыки-отца, любимая внучка Деметры Плодоносной, Макария, к которой сватались, как раньше к ее матери, Аполлон и Арес, — могла ли она полюбить Таната Жестокосердного, у которого когда-то отняла часть силы?

− Нет… − едва слышно прошелестело по полю боя, заглушив горечью стоны умирающих, вспугнув воронье безнадежностью, влитой в коротенькое слово…

Воин в темных одеждах повесил на пояс меч — словно спрятал частицу самого себя. Девушка улыбалась, глядя на него, и цветы в ее волосах казались облитыми золотом.

− Отец говорил мне о твоих чувствах. Ты немногословен до того, что твоим вестником пришлось выступить самому Владыке… Ты — правая его рука, и он был бы рад нашему браку. Но неужели ты думаешь, что он пойдет против желания единственной дочери?

Атанасу казалось, что холод внутри отступил, и стоны на поле приумолкли, и щелчки ножниц затихли. Легкий ветерок шевелил кудри безмятежно улыбающейся девушки. Волосы мужчины стекали на плечи — лежали как мертвые.

− Неужели ты мог подумать, что он даст согласие на мой союз с тем, кого я никогда не могла полюбить и кто никогда не мог полюбить меня? Разве это не весело?

Воин не считал, что это весело. Атанас увидел, как судорожно вздрогнули его пальцы. Железные крылья опустились и висели за спиной безжизненно.

− Поэтому, − сказала девушка с мечтательной улыбкой, − если хочешь жениться на мне — запасись колесницей.

«Чем-чем?» − чуть не переспросил Атанас — непрошенный свидетель беседы. Воин недоуменно поднял голову.

− Ну да, колесницей с четверкой скакунов. Мой отец похитил мать именно так. Наверное, это было захватывающе… и незабываемо. Во всяком случае, она это часто вспоминает. Так вот, если у тебя нет колесницы…

Они теперь стояли совсем близко — две смерти, и пальцы Таната дрожали, когда он брал Макарию за руку.

− Крылья, − прошептал он. — Есть крылья.

− «И тогда, словно явившись из ниоткуда, на поляне возник мрачный бог смерти Танат, − напевно продекламировала девушка. — Схватил он своими могучими руками юную Макарию и взвился к небесам, не слушая ее отчаянных мольб, и железные крылья мелькали в воздухе…» Это звучит как песня, только вот железные крылья не очень-то вписываются.

− Хочешь — для тебя они станут белыми?

Голова болела отчаянно, и Атанас прикрыл глаза — на пару секунд. Когда открыл — на поле оставались только тела, умирающие да падальщики.

И где-то в небесах гас железный отблеск. Да еще прощальным колокольчиком прозвенел смех, как бы говоря: «Он не мог полюбить, она не могла… какая разница, раз всё случилось?»

А потом Атанас понял, что не он один смотрит вслед угасающему железному блику.

Он явился словно ниоткуда: объявился среди пропитанного кровью поля. Мужчина в годах, которого можно было бы принять за земледельца: скромный хитон из небеленой ткани едва прикрывает колени, хламида темная и небогатая, пояс — из простой кожи. Ни доспехов, ни щита при незнакомце не было, только короткий меч на поясе, да еще искусно выкованный шлем, который он, как видно, снял только что и теперь держал в руках.

Но в посадке слегка ссутуленных плеч, в том, как он стоял, как держал голову — было больше власти, чем в пурпурных гиматиях и венцах басилевсов.

Налетевший ветер принес откуда-то белые перья. Шевельнул черные с серебринкой проседи волосы мужчины, тот бросил: «Уймись, Борей», − и ветер в испуге отступил от поля битвы. Мужчина продолжил смотреть в небо — будто мог что-то рассмотреть в идеальной, ничем не нарушаемой сини.

− Как быстро они растут, − задумчиво произнес он. — Кажется, только недавно…

Он оборвал себя, поняв, что его слушают, и обернулся к Атанасу, и тот понял, что смотрит в лицо тому, чье имя произносят шепотом или в проклятиях, имя, заключающее в себе Стикс, Коцит, Флегетон и Ахерон, муки Сизифа и Тантала и черную бездну Тартара.

В пронзительных черных глазах подземного владыки странным образом мешалась усталость, вековая мудрость и тайная гордость за сделанный в незапамятные времена выбор.

− У тебя есть дочь, − сказал Аид невыразительно. Атанас молчал. Он не кивнул. Он только слышал, как настойчиво трепещет нить его судьбы между двумя остриями ножниц.

− Ты пьешь неразбавленное вино?

«Нет, − хотел сказать Атанас, − я умираю».

Тут он обнаружил, что копья в его животе больше нет. Владыка секунду рассматривал его, потом отбросил прочь как несущественное.

− Так пойдем, − сказал так, будто слышал утвердительный ответ.

Нить перестала трепетать.

− Но ведь я… − сипло начал Атанас, обмирая от собственной дерзости, − я должен умереть?

И ему показалось, что плотно сжатые, не улыбающиеся никогда губы дрогнули в подобии улыбки.

− Это подождет. Видишь ли, смерть нынче занята, − он помолчал и поправил себя: − Смерти нынче заняты.

И Атанас ступил раз, другой, стараясь не поскользнуться на собственной крови и держать на весу чугунную голову…

…она болела отчаянно. В ней лупили Гефестовы молоты, и подводила память: туда просились слова, сказанные чужим голосом: «Как быстро они растут…». Он сидел, опершись спиной на колесницу, в луже собственной крови, а память сошла с ума, подсовывала то, чего никогда не было. Он был в бреду, и ему привиделись девушка, и воин, и долгие часы за пифосом вина в компании неулыбчивого собеседника. Впрочем, подумал Атанас, с копьем в животе еще не то может привидеться.

Он поднял руку и ощупал копье — оно лежало у него на коленях. Раны не было, только мокрый от крови хитон. Тогда очень медленно Атанас поднялся на ноги — и устоял. Сделал шаг — и не упал. Тогда он сделал второй шаг, третий и пошел — куда? Он знал, куда. На свадьбу дочери.

Он шел, переступая через расщепленные щиты и сломанные мечи, шел, не слушая стонов, хихикая пересохшим ртом — и у него страшно болела голова, раскалывалась от ужасного, грандиозного, совершенно божественного похмелья.

Каменный пол ожёг ноги холодом. Она не почувствовала, не вздрогнула: холод не добавил, но и не отнял боли. Стараясь двигаться тихо, поднялась, пошатнулась. Озноб покрыл мурашками обнажённую кожу.

Макария помнила, как угас очаг: когда она, улыбаясь, скинула хитон, пламя всплеснуло пухлыми, оранжевыми ладошками, возмущенно зарделось — и потухло. Тогда ей было жалко огня: пусть бы отсветы скользили по черным крыльям, пусть бы оживляли румянцем его кожу, делали губы более теплыми…

Ледяные губы.

Жестокие руки палача.

Хотелось замёрзнуть, как очаг, который сейчас уже, наверное, покрылся инеем. Сползти по каменной стене — и обратиться в неподвижное, не думающее, не осознающее изваяние.

Не чувствующее боли.

Боль поселилась внутри — горячая, раздирающая, постыдная. Засыхала вперемешку с ее ихором и его семенем на посиневших бедрах. Боль тупая, ноющая — гнездилась в остальном теле: синие, фиолетовые, черные следы пальцев — на плечах, на груди, на руках, распустились диковинными цветами. Я не люблю цветы, хочется крикнуть Макарии, крик стынет в горле, когда она видит себя в зеркале.

Она настаивала на зеркале в соседней комнате, когда готовила эту ночь. Хотела полюбоваться — правда ли, что девушки, когда станут уже женщинами, улыбаются по-особенному?

В серебристых глубинах — лицо с искусанными губами (губы горят нестерпимо, это от его поцелуев), и в глазах больше боли, чем в остальном теле — острой, горькой, вот-вот выльется прозрачной жидкостью из глаз…