Ты близко, и скоро я увижу тебя… отогрею тебя, как эту землю. Заставлю вспомнить, что такое жизнь – как эту воду.

Видишь ли ты – как оживают родники от мановения моей ладони, как заново наполняется озеро, как поднимают головы душистые нарциссы, и асфодели, и гиацинты?

Ты дал мне право – и я взываю к нему как царица. Но еще я – весна.

И потому Элизиум зацветет по-настоящему.

Не фальшивыми розами – мелкими, пахучими дикими тюльпанами, и метелками вереска, и поздним дельфиниумом, и всем, что примет и впустит в себя твой мир… и мой мир. И поднимутся тополя – смотри, они уже поднимаются, шелестят серебристыми голосами. Наверное, Ифит узнал бы этот голос – говорят, именно он вырастил первый тополь в память о матери, так вот, я принесла их сюда, эти тополя. И плакучие ивы от Коцита пришли тоже – хотели посмотреть на обновленный Элизиум. И яркая осока по краям озера, и…

Первое дерево рванулось сквозь почву внезапно – корявое, приземистое, зато почти сразу украсившееся алыми цветами. Цветы качались и облетали, и превращались в плоды – те падали и раскатывались, рассыпали алые зерна, и новые деревья рвались навстречу тусклому свету пограничья.

Напоминали о настоящих клятвах – не чета глупым черным водам, которые никого не могут больше отнять.

Хватит, – сказала она тогда себе. Смотрела, как плющ радостно бросился вверх, по стенам дома. Твердила: всё, уже всё, даже весне нужно поберечь тепло…

Иначе как бы не случилось зимних заморозков.

Гранат доверчиво свесился с ближней ветки, лег в руки, треснул, открывая алую мякоть. Она согрела его в пальцах – и тогда уже повернулась к Танату и Гестии.

Бог смерти и олимпийка глядели одинаково изумленно. Гестия – радостно («Теперь смогу греть!»). Танат – недоуменно («Откуда в ней вообще…»)

Молча они смотрели, как Персефона снимает пояс – праздничный, в котором собиралась на тот самый пир. Вышитый гранатовыми зернами.

Поясом она связала их руки. Зачерпнула широким листом кристальной воды из озера – вместо вина для обетов. Вместо жертвенной крови приказала жестом вкусить зерна граната. Сказала тихо:

– Я царица подземного мира, и я благословляю ваш брак. Зажгите свой очаг в этой вотчине – и пусть огонь в нем никогда не погаснет.

Потом отвернулась и шагнула прочь. Легко. Не шествуя – танцуя в ароматной траве возрожденного Элизиума.

Время, освобожденное и шальное, носилось рядом. Щенком норовило подкатиться под ноги: путало прошлое и будущее, и прошлое казалось туманным, а будущее проступало чередой четких амфорных рисунков.

Рисунки дробятся, амфоры повторяются.

Две фигуры посреди цветов и трав: воин преклонил колени перед девушкой, сжимающей гранат в пальцах. Ну, это точно где-то мелькало. А эта была или нет? Вспыхивает огонь в очаге, расцветает тысячей нарциссов. Кажется, сейчас в нем появится и пропадет женская фигурка… нет, не пропадает. Другие рисунки, фигурки тоже не те: эта всплескивает руками радостно, и огонь тоже плещет ладошками. А вот еще: комната, ложе, девушка протянула руку – оттолкнуть воина… Да не оттолкнуть – поманить.

Время несется слишком быстро – скоро набегается, успокоится. Перестанет подкидывать скорое, очень скорое будущее: осторожные касания, и загорелые ладошки в веснушках – на белых, будто из мрамора вытесанных плечах, и одно дыхание на двоих, и жар огненных волос, оплетающих и заворачивающих – будто в кокон…

Не буду смотреть, – мысленно вскрикнула Персефона. Зажмурилась, на мир прикрикнула – хватит, распоказывался! Во-первых, и Танат и Гестия по глазам читают – и как прикажешь не смотреть им в глаза до скончания веков? Во-вторых – за алостью щек подкрадется мысль: у них с ее царем могло быть так же. Лучше, чем так же. В ту самую первую ночь – если бы она настояла и отдала бы себя ему. А потом он бы ее не отпустил – не смог бы, и у них было бы хоть немного времени…

Слишком всё ярко, слишком больно… слишком близко.

Афина-Мудрая, наверное, сказала бы, что труднее всего ждать в последние дни. И печаль ярче всего видна на фоне чужого счастья.

Трёхтелая Геката не говорила ничего.

Стояла на черте пограничья: уже не подземный мир, еще не Элизиум. Глядела, прищурившись, тремя телами. Пальцами пощелкивала – щелк-щелк, задумчиво.

– Мир сегодня странен, – сказала, как старой знакомой. Будто два века дружили и косточки перемывали за нектаром знакомым богиням. – Давно я не помню его таким.

Персефона остановилась. Прислушалась к прыжкам черного пса: утомленным, но радостным.

– Псы чуют перемены первыми, – отозвалась. – Приближение хозяина – особенно.

Взгляд Трехтелой Гекаты мелькнул – и канул за плечо стрелой.

Предвестником великого Состязания.

Спина к спине, и меч припал к щиту,

И невозможность – лишь набор из знаков,

И, если ты сорвешься в пустоту,

Я подхвачу, успею, хоть – инаков,

Я знаю, что, сквозь время и Судьбу,

Смеётся сумасшедший, черноглазый

Мой брат. Слова сплетаются в мольбу:

«Живи, мой брат! Со мной навеки связан...»

Инмариль

Говорят, воды Стикса ничего не могут отражать. Потому я не смотрю в воды Стикса.

И то сказать – хватит, насмотрелся уже.

В другие воды тоже глядеть опасаюсь: мало ли кто из них посмотрит в ответ. Там, например, слишком часто появляется мечник, который – не-я. И у которого все начиналось совсем неправильно.

Воин, дурак и вор. Щедрый, Гостеприимный, Ужасный, у которого – я не знаю как там все кончилось. Смотрит и спрашивает взглядом: ты вообще кто?

– Никто, – шепчу я одними губами. – Я никто, и у меня все началось правильно. Так что теперь я вообще не могу представить себе – чем такое может закончиться.

Этот, из вод, щурится понимающе. Оценивающе глядит, кивает – мол, ну и что, что Никто. Никто – они, вообще-то, довольно опасные личности. Имеют неприятное свойство пропадать на годы, а потом стремиться обратно с иступленным упорством. И приходить домой через весь мир – с неотвратимостью весны. Брать в старческие пальцы луки – и не промахиваться.

И Ананка с ее Мойрами ничего не может поделать: не сбылось предсказанное? Никто не виноват.

За плечами того – воина, дурака и вора – мерещится размытая, медноволосая фигура. Смутно знакомая и незнакомая, и лицо расплывается, потому что – заглянуть этой в лицо можно лишь раз. Прячется фигура за мечником. Прикрывается – будто щитом.

От стрелы.

Потому что щиты надежны. Не предают, не подводят. Служат до последнего, даже когда переплавляются обратно в бронзу в последнем бою. Щиты порождают за-щитников, которыми так удобно прикрываться…

А стрелы порождают непонятно кого. Лучник долго защитником быть не может – как, например, копьеносец или тот, у кого на поясе – материнский серп. Рано или поздно – такие становятся острием над миром: копьем, мечом…

Стрелой.

«Ты стал острием над миром, о Никто, – щурятся там, в воде глаза той, которая больше со мной не говорит. – Ты стал стрелой, наведенной на меня. Мальчик, я не ждала этого, когда выбирала тебя: у тебя ведь все так правильно начиналось. Зачем только ты не слушал меня, маленький Никто?»

Наверное, так сложилось. Может, предназначено было – чтобы мою судьбу переписали в детстве. Чтобы все началось неправильно. Может, тогда кончилось бы лучше. И той, которая не говорит больше со мной – ей не пришлось бы задавать мне роковой вопрос:

– Что же ты будешь делать, маленький Никто?

Наверное, это странно – пожимать плечами, глядясь в воду.

– Ты же сама учила меня не промахиваться.

– Без промаха! Без промаха бьют! Без промаха!!

– Эй! А кому стрелы? Стре-е-е-е-елы?!