Не пальцы Аполлона. Другие. Кифареда Ифита, морского, внука Нерея… и сына Аида. Плоть от плоти моря. И плоть от плоти Олимпа.

– Ифит любит море, а оно любит его, – Гера говорила устало, проговаривая уже сотню раз сказанное. – Морские видят в нем своего царя – пусть даже он не хочет власти. Но если Зевс попытается ему навредить – морской мир взбунтуется. Зевс понимает это – и не хочет начинать новую войну. Но неужели же ты думаешь – он не ищет путей тихо сбросить меня и Ифита в Тартар? Нам трижды пришлось менять дома за последние два года: слишком много шпионов и тех, кто хотел бы ударить в спину втихомолку. Гестии не будет покоя у нас. Рядом с нами он отыщет ее быстрее. И у Афины с Аресом. И у Прометея. Она беззащитна, пока не за щитом – не за-мужем. Пока она просто его похищенная сестра – а он глава рода и может решать ее судьбу. Забрать обратно и заточить в подвалах. Или выдать замуж, за кого ему вздумается. Или…

Вспомнилось – голова золотого змея медленно ползет из травы… к желудку подкатил клубок тошноты.

Танат опустил голову.

– Я не могу, – сказал глухо. – Ты видела Элизиум?

– Слышала, – хмуро отозвалась Гера. – Когда твой братец лез в дружбу к мужу… к Аиду. Болтал про это. Про то, как отец хотел создать себе вотчину и попытался сотворить идеальный мир. Подробностей Гипнос не рассказывал, только вот я знаю отца. Представляю, чем там могло кончиться.

– Не представляешь, – отрезал бог смерти.

Молчание опять пришло, затопило – тяжкое, душащее. Геру окликнул от дома Ифит – родилась какая-то новая идея. Бывшая царица поднялась со скамьи, бросила коротко: «Думай как следует, подземный» – и была такова.

Танат шевельнулся. Поднял подбородок, будто решил вдруг полюбоваться на овец Нефелы. Или думал: взлететь бы, убраться на край света… Только вот – куда уберешься, когда и без того на краю?

– Тебе нужно учиться подслушивать, царица. Дышишь слишком взволнованно.

Голос подземного догнал неожиданно. Но Персефона не смутилась. Медленно потянула с головы шлем. Подошла, вгляделась – до этого ведь даже и лица не видела, все отворачивалась: мороз по коже…

Хотя чего бояться – после прогорклого пепла Флегр? Ну, на Гипноса похож. Красивый – если бы еще не жесткость и заостренность черт. Хотя пусть уж лучше так, чем как у Аполлона. Глаза…

«Не гляди! – испуганно вскрикнул голос матери в голове. – Чудовище, чудовище!»

«Не вижу чудовища, – мотнула головой Персефона. – Воина вижу. Мечника тоже вижу. Изгнанника. Нелюбимого сына. Брата без братьев и сестер. Жениха вот вижу – за невесту свою тревожится. А чудовища не вижу. Не хочу, наверное».

Подземный моргнул. За кинжальной остротой взгляда проступило удивление. Не наведалась ли к девчонке Лисса-безумие? Олимпийка и без того многое видела за последние сутки…

Персефона засмеялась тихонько.

– Видела, – сказала негромко, – и хочу увидеть еще. Покажи мне Элизиум.

* * *

Все на Олимпе гадали – что Гестия могла найти в мрачном боге смерти.

Наверное, вот это, – решила Персефона. Отсутствие пустословия. Попыток ограждать и душить показной заботой.

Абсолютную прямоту – как у клинка.

– Тебе не понравится, царица, – только и сказал Танат до того, как взять ее с собой в Элизиум. Гера, например, сказала много больше, когда она узнала – куда они намереваются отправиться. Много больше и очень громко. А закончила победоносным: «…совсем все спятили».

А Афина потребовала объяснить: Мудрой непременно хотелось знать, какие у Коры есть причины. Ифит хотел сопровождать, Провидящий Прометей глядел с жалостью, Гипнос остерегать пустился.

– Да ты вообще представляешь ли, что это такое? Крон взял одно мгновение – правда, светлое, радостное – и вытянул до бесконечности, замкнул в кольцо. Да туда даже сестренка-Лисса не суется, то есть сунулась как-то, а потом так неслась, так неслась! Только тени и могут существовать, так они ж давно мертвые, для них уже и времени нет. Да там вообще все мертвое – и цветы, и листья, и птицы – мертвые и не знают об этом, и разорвать этот круг…

Персефона слушала очень внимательно – ждала, когда умолкнут. Потом подала голос тихая, выцветшая Гестия:

– Я пойду с ними.

Танат было дернулся, но Персефона обронила тихо:

– Да, тебе очень нужно пойти.

А больше никто и не спорил – только ежились, когда глядели на ее улыбку. И когда они втроем уже делали шаг – в Элизиум, она еще услышала голос Ареса:

– Кажется, девочка решила проверить свою власть.

Умный, – усмехнулась Кора, делая первый шаг уже в Элизиуме. Впрочем, ясно в кого.

Потом сделала второй шаг. Третий. По шелковистой мертвой траве, по тлену прекрасного мирка Крона. Время корчилось под ногами, сжималось, недодавленное гигантской ладонью – в воздух лилось птичье пение, и отчаянно благоухали розы, и беспечно звенели крики танцующих у озера. Посреди Элизиума высился наспех воздвигнутый дом из камня – грубо обтесанные стены, дверь из дерева толстая… Подарок Мома брату – вместо дворца.

Гестия всхлипнула, прижалась к Танату. Тот молча каменел за спиной у Персефоны, глядя на свою вечную вотчину.

– Красиво, – сказала Персефона равнодушно.

Под ногами подрагивало время. Съежившееся, убитое, не желающее распрямляться. Не надо, – стонало время. А то ведь придется показать – какой ценой Крон сотворил свой вечно блаженный мир, что на самом деле сделал с Островами Блаженства…

Словно раззолоченная ткань, скрывающая ослизлые кости. Под маской вечного лета и возрождение – вечное умирание и вечная зима.

Время, скрученное в жгут, искалеченное, растянутое, как перед бичеванием, хныкало под ногами. Вздрагивало жарко, судорожно, будто чувствовало, что к нему крадется охотник – черный пес с огненными глазами.

Подползает, сейчас тряхнет башкой, вцепится, разорвет…

Пес крался и щерился насмешливо. Знал: Крон не успел доделать свой идеальный мирок. Сотворить мир блаженства таким, каким задумывал. Слишком уж быстро его доконала стрела Урана – а все потому, что явился какой-то пастушок…

Будь у Крона хотя бы две сотни лет – он бы сжал секунды в пучок, скрепил между собой, вбил в землю адамантовыми кольями, чтобы – не разогнуть… А так торопился, наверное, – поспешно накинул на Элизиум неверный покров из навечно убитых секунд. Покров трещал и рвался от прыжков черного пса, и время вскрикивало, испуганное, и рвалось прочь от гигантских лап, от клыков, от огня в зубах…

И зелень бархатистой травы ложилась под ноги прахом, деревья оплывали скользкой, жирной плесенью, озеро почернело и иссохло, и по камням нового дома побежали потоки слизи. Тени, немо голося, метались по своей обители блаженной, которая обретала настоящий вид: страшный, искалеченный.

Падали птицы с деревьев – становились костями, потом пылью. Истлевали розы, и все шире становились проплешины в траве. Мир получил приказ царицы – и напрягся, и сдернул постылое покрывало со своей части.

Вечное солнце в небе обернулось неярким, серым, пограничным светом, какой и должен быть на подходе к подземному миру. И осталась только сырая, промерзлая почва – плоть, из которой не подняться семенам. Ослизлые камни. Отчаянные крики теней, которые утратили свое фальшивое блаженство.

Еще осталась царица подземного мира. И черный пес – вопросительно глядящий на нее огненными глазами.

– Это твое, – прошептала она. – Твоя часть, отнятая у тебя Кроном. Так забирай ее назад.

Пес хрипло зарычал, замотал башкой: ну ее, такую часть. Она вон мертвее Стигийских болот, жутче Полей Мучений. Оно мне надо?!

Я говорила тебе, – шепнули губы, вспомнившие вкус гранатового сока. За зимой всегда приходит весна.

Я – весна, и я пришла сюда. К тебе.

Смотри, я иду, и из моих следов прорастают травы. Кто сказал, что замерзшее нельзя отогреть? Кто сказал, что умершее не воскресить? Кто солгал, что под землей весна бессильна?!