Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.

Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.

На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:

— Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.

— Значит, есть над чем работать — сказал я.

/Рацион «походный брусок». Вес: 190 г./

/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке: 94%./

/Срок хранения при сухом хранении: до 11 месяцев./

Одиннадцать месяцев.

Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.

Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.

— Ты чего натворил? — спросил я.

— У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.

— И?

— И он мне ответил.

Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.

Я развернул.

Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.

«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»

И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:

«Густав, если это не враньё, я приеду сам».

Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.

За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.

К середине осени Преславица стала не узнать.

По утрам над деревней стоял дым из полутора сотен труб, потому что за три месяца мы поставили новую слободу вдоль восточной дороги, и в ней жили те, кто пришёл на фронтир этим летом. У въезда работала кузница на болотной руде Бреннера, где стучали в две наковальни. За кузницей поднимался длинный сарай с маслобойней, в котором пахло орехом от тучницы. Дальше шли сушильные печи Ванды, а за ними склады, куда свозили брусок.

Обозы уходили из Преславицы каждые три дня.

Я сидел в кабинете, который когда-то принадлежал Гулосу, и подписывал накладные. За окном моросило, в печке потрескивало, а на столе лежала стопка бумаг высотой в локоть, потому что теперь у меня было ровно две работы: агроном и писарь, и вторая занимала больше времени.

Радован ворвался без стука.

— Войцех! — он был красный и держал что-то перед собой на вытянутых руках, как держат горячий горшок. — Гонец! Верховой! В ливрее!

— И что?

— Из столицы!

Он положил на стол пакет.

Бумага была плотная, кремовая, с золотым обрезом. Сургуч красный, и в сургуче оттиснут герб, который я до сих пор видел только на монетах.

Мы оба уставились на этот пакет и какое-то время молчали.

— Ну, — сказал я. — Открывать-то будем.

Внутри лежали два листа.

Первый оказался письмом из столичной канцелярии, и написан он был так, что смысл приходилось вылущивать из каждой фразы отдельно. Империя выражала признательность землевладельцу Войцеху Мейеру за поставки походного довольствия Западной армии в количестве, отмеченном провиантским управлением как решающее. Империя отмечала, что означенное довольствие позволило снабдить войска на рубеже в срок, чего не удавалось третий год. Империя ставила в известность, что закупка увеличивается вчетверо на будущий год, и приложила к письму цифру.

Я поглядел на цифру и на всякий случай перечитал.

Второй лист был грамотой.

Короткой. Всего три строки, и от этого они прочитались сразу целиком.

Землевладельцу Войцеху Мейеру, за особые заслуги перед короной в военное время, жаловалось потомственное дворянское достоинство и титул барона Преславицкого. Надел сорок пять дробь В со всеми угодьями передавался ему и его наследникам в вечное владение, без аренды и без выкупа.

Внизу стояла подпись. Одно имя, без должностей.

Я положил грамоту на стол и сел.

— Что там? — прошептал Радован. — Войцех, у тебя лицо белое.

— Прочитай.

Он схватил лист, прочёл, дочитал до конца, начал сначала, дочитал снова.

А потом положил его на стол очень аккуратно, обеими руками, будто грамота могла разбиться, и попятился к двери.

— Ты куда?

— Я… — он сглотнул. — Я к маме твоей побегу. И к Элизе. И к Ванде. И вообще ко всем.

— Радован.

— Что?

— Ты сядь сначала.

Он сел на край стула и вцепился в колени.

А передо мной вспыхнула строка.

/Изменение статуса носителя: землевладелец → дворянин империи, титул барона./

/Договор «Долг кровью» с домом фон Вальде: прекращён./

/Основание: сторона договора обрела равный правовой статус. Долговое обязательство между дворянами не подлежит исполнению в прежней форме./

/Скрытое условие договора: аннулировано без вступления в силу./

Вот оно как.

Скрытое условие, которое висело надо мной с весны и которое система так и не расшифровала, сдохло само. Не от моей хитрости, не от красивого хода, а от простой бумажной причины: подписывал его земледелец без роду и племени, а нынче под ним стоит подпись барона.

Я, честно говоря, засмеялся.

Граф приехал через четыре дня.

Без свиты, без вооружённых верховых с палашами, в одной коляске с кучером. Вошёл в кабинет, оглядел стены, стопки накладных, разложенный на столе план полей.

— Барон, — сказал он.

— Ваше сиятельство.

Мы постояли, глядя друг на друга.

— Я узнал раньше вас, — сказал он наконец. — Мне сообщили из канцелярии за неделю. У меня было время подумать.

— И что вы надумали?

Граф прошёлся по кабинету, остановился у окна и стал смотреть на дождь.

— Помните наш разговор? Один держатель на весь фронтир. Все земли под одной рукой, все бумаги на одно имя, а я за его спиной. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Хороший был план, Мейер. Он рухнул по одной причине: имя оказалось не подставным. Дворянин не может быть моим держателем. Он может быть моим соседом, союзником или врагом, но держателем уже нет.

— Я знаю.

— Знаете, — он повернулся. — Вы это подстроили?

— Нет, — честно сказал я. — Я растил мучник и делал бруски. Всё остальное сделало провиантское управление Западной армии.

Граф долго смотрел на меня.

— Верю, — сказал он. — В том и обида, что верю. — Он вернулся к столу и оперся о него ладонями. — Ну хорошо. Изложите вашу позицию, барон. Что вы теперь со мной намерены делать?

Вот тут я мог многое сказать.

Про арбалетчика в посадках, которого он ко мне приплёл. Про двух верховых, что отрезали меня от собственного дома. Про поручительство на публике, которое было удавкой. Про скрытое условие в договоре, которое он вписал, рассчитывая однажды забрать себе всё, что я выращу.

Я поглядел на него и увидел уставшего человека лет пятидесяти, у которого мечта только что кончилась.

— Ничего, — сказал я. — Вы наместник округа, я барон в вашем округе. Мы будем много работать вместе, хотим мы того или нет. Я предлагаю работать честно. Без договоров с невидимыми строчками.

Граф молчал.

— И ещё одно, — добавил я. — Изабелль Грейфам искала убийцу своего брата. Она искала его в вас. Я не знаю, правы ли вы или права она, и, откровенно говоря, разбираться в этом не хочу. Но я знаю, что дело о хищении казённого зерна со складов центрального округа так и не закрыто, и что за него в своё время повесили писаря, который зерна в глаза не видел. Если бы кто-то с вашими возможностями поднял это дело сейчас, когда империя считает каждый мешок, ему бы это очень зачлось.