Печальные.

– Что, Кронион, будешь отца-то свергать? Готовишься пророчество исполнять-то, а?!

Глянул исподлобья – нет, не насмешничает. Куснул полураздавленное яблоко.

– Ага. Будешь тут готовиться, когда мне даже оружия не дают. А Крон – это Крон. У него еще серп этот. Который ему мать дала. С которым он на Урана, мне рассказывали. Я вот все думаю – что мне делать с этим серпом?

– И что думается?

Пожал плечами. Ничего мне не думается. Я того серпа не видел, может, про него вообще враки врут. И вообще, пока вырасту – додумать успею.

– А вот свергнешь ты Крона, – сказала вдруг Хтония. Прижмурилась мечтательно. – Тогда заживешь, да? Пойдешь на Олимп, править будешь…

«Ме-е-е-ечта-ай!» – подала голос из кустов Амалфея. Я подался вбок, сплюнул яблочную косточку.

– Да на кой мне?!

Хтония подавилась собственным яблоком.

– Что?!

– Да трон, говорю, мне на кой? Мне Крона свергнуть. Чтобы мама не плакала. Чтобы он не… – скрежет зубов заглушил мои слова о возможных братьях или сестрах. – Да у Крона же братья еще, титаны… Мне и их свергать? Так их много, они родню созовут, мне тоже придется союзников искать… это уже война получается. Большая война. Да пускай бы они на трон кого угодно сажали – я так думаю. А с Кроном – это у нас… личное.

Хтония смотрела – непонятно. Будто ее чем тяжелым из-за угла огрели. Или вдруг подкралась Амалфея из-за кустов – и ка-а-а-ак…

– А если бы вдруг… пришлось?

– Править? – сказал я и задумался. Задумался об этом впервые. О том, как свергну Крона – думал тысячи раз, о троне – ни одного. Не сходились между собой эти мысли.

Вторая показалась неприглядной, скучной, тяжкой.

– Ну, правил бы, – сказал я угрюмо. Достал из-за пояса ножик, погнал в жирную землю на поляне. – Только я не умею. Это ж сколько советников звать придется! И договариваться со всеми.

– Зачем со всеми, – тихо отозвалась Хтония, – зачем… пошел бы к своей бабке, к Гее-Земле. Сказал бы: давай ты со своими детьми титанами поговоришь. А я твоих других детей из Тартара вызволю. Вызволил бы, а, пастушок?

А сама пальцами в траву вцепилась. Смешная какая-то.

– Не знаю, – ответил я и кинул огрызок яблока в кусты – Амалфее. – Вдруг они тут весь мир перевернут. Горы с морем смешают. Я слышал, они вообще небо на землю уронить могут, а кому такое надо?! Такое, наверное, даже Гее-Земле не нужно. Ну, если бы было бы, где им жить… Или если бы Гея придумала, как им с нами жить, чтобы никто никому не мешал…

Долетел по воздуху тихий, надрывный вздох. Хтония сидела, отвернувшись. Сидела – будто решаясь на что-то.

– Ты вырастешь мудрым, – сказала потом. – Мудрым воином. Только у воинов должно быть оружие. У меня тут есть… вот, смотри.

Вынула то ли из котомки, то ли из-под одежд…

Металл был тусклым, мягко поблескивающим там, где его не успело искусать время. Металл изгибался дугой, два конца которой соединяла остро звучащая тетива.

– Это мне вот сынишки ковали… когда-то, – пояснила, будто извиняясь, Хтония. – Давно уже. Лук хотели… для отца, в подарок. Только он не взял.

Погладила морщинистой рукой искусную ковку. Достала и положила сверху легкую стрелку – из того же металла, только белую, поблескивающую, когда повернешь.

– А это я уже сама выплавила… Сын попросил сделать ему – и я вот, сделала. А ему не понравилось. Давай, мол, что-нибудь другое, чтобы грознее. Страшнее чтобы. Вот тебе будет… чтобы играть. Лук. Стрела. Хорошо? Принимаешь?

Я поднял стрелу – легкая. Рассмотрел лук, попробовал натянуть тетиву – тетива пошла покорно, только вот стрелка легла на неё нехотя будто. Словно на чужое.

Не оружие, конечно, но ничего – если потренироваться, то еще как. А потом можно будет и настоящий выпросить.

– Здорово, - сказал я. – Красивые. Ты не огорчайся, страшнее – не всегда лучше…

Она посмотрела, изломав губы в болезненной улыбке. Кивнула. Сказала:

– Страшнее – не всегда лучше.

Поднялась, свернула котомку, огляделась… я был занят своим первым оружием – легкой, серебристой игрушкой в темных пятнах времени. Баюкал лук, гладил его, придумывал – как от нимф буду прятать, как отчищу от пятен, где раздобуду стрелы…

– Стрелы не нужны, – сказала она, будто услышав меня. – Это орудия нападения. Мести. Убийства. У тебя – стрела. Или лук. Иди, Кронион. Не промахивайся.

Я забормотал какую-то благодарность, весь поглощенный – ковкой, изъеденным металлом, блестящей тетивой… не заметил, как она ушла.

Потом брел, баюкал лук на груди, грел в руках стрелу. Шептал им, что мы ничего – мы не промахнемся. Ух, как не промахнемся.

… промахнулся раз двести, не меньше – по всему.

По стволу корявого дерева.

По лисице, несущей мышь. По широкому листу, свисающему с ветки.

По сороке, заливающейся смехом над незадачливым стрелком.

Даже – по Амалфее, которая шуршала по зарослям неподалеку и насмешливо из зарослей мекала.

Стрелка была слишком легкой, а может, лук – слишком игрушечным. Но стрела улетала в заросли, падала, не долетая до мишени, норовила лягушкой прыгнуть в ручей или застрять между скалами.

Но и это не заглушало восторга – пусть себе сейчас промахиваемся, а вот на тысячный раз наверняка… если еще лук настоящий взять… главное – начать – да!

В очередной раз стрелка коварной змеей усвистела в кусты. Я отложил лук и полез следом – и тогда я услышал крик, второй раз за день. Голос Адрастеи звучал не так, как должен был: «Аид, где тебя носит?!» Отчаянно, задушенно. Так, будто она спасалась.

И во второй раз за день я кинулся вперед, проламываясь сквозь заросли – только теперь на поляне охотилась не коза Амалфея.

Леопард приготовился к прыжку, и повиснуть у него на хвосте я уже не успевал.

Нимфа сжалась, притиснулась к дереву, закрылась руками.

Металл согрел оледеневшую кожу ладони. Древний, теплый, изъеденный временем металл. Искусная ковка.

Я не заметил, что взял с собой новую игрушку. Не заметил, когда пригласил ее в ладонь.

Не заметил, когда во второй руке оказалась легкая, игриво поблескивающая стрелка.

Может, просто схватил то, что под рукой – потому что иного не было.

Заскрипела тетива, лаская пальцы. Прильнула к щеке.

Я целился в леопарда, а смотрел на нимфу – она уже открыла лицо, увидела меня и кричала, чтобы я уходил.

И мгновения падали вокруг нас – и замирали, будто листья, упавшие с дерева.

Потом был короткий звон, ослепительный блеск, хрип – еще короче.

И зверь опрокинулся навзничь, будто его поразили ударом с неба.

Горло его пронзила быстро истаивающая в воздухе молния из белого адамантия.

[1] Амалфея – в переводе с древнегреческого «нежная богиня».

Сделалась первою Зевса супругой Метида-Премудрость;

Больше всего она знает меж всеми людьми и богами.

Гесиод. "Теогония"

Иногда ей снятся дикие сны. Цветные сны. Невозможные.

О юноше, возжелавшем свою наставницу. О том, как она бежит по скалам, раздирает руки о камни, спасается, озираясь через плечо… от него? От судьбы? От… себя?

Сны – о колдовском вареве на желчи подземного чудовища. О кубке, который она подносит Времени.

О мокрых щеках и подушках и собственном сухом смехе, отдающемся болью в груди: «Откуда мне знать, где там этот Кронид? Он жене не докладывается».

Заглянешь в сон, как в колодец – колыхнется вода, покажет лицо (твое ли?). Заострившееся, с кислой миной, будто насильно впечатанной, без румянца, зато высокомерия – не вычерпать. Колотишь ладонью по сну, задыхаясь от ужаса, а он скользит между пальцев по каплям, и в каждой капле кривляешься – ты (ты?!): «Муж мой, ты скоро станешь отцом».