На сей раз Кронид скрыл взгляд за ресницами. Опять шагнул – ушёл в пустоту, чтобы появиться… где? – спросил себя Танат.

Далеко. И за спиной.

Верные крылья спасли от первой стрелы – рванули в воздух, и небесная вестница непринужденно превратила в пепел случайно встретившийся ей на пути дуб.

Целился между лопаток – мелькнуло в мыслях быстрее стрелы, быстрее крыльев. Теперь уже только – скорость на скорость.

Удар на удар.

Крылья смерти – против стрел Урана.

Взмах – мир, побледнел, выцвел, застыл скопищем бездарных амфорных рисунков, размылись в линию кусты, трава сделалась расплывчато-зеленой; взмах – фигура Кронида резко прыгнула навстречу, пальцы отпустили тетиву – и Танат сломал полёт, уходя вбок.

Вспышка почти коснулась его лица. Стрела забрала с собой пару прядей волос – как бы в насмешку над мечом.

Мы еще посмотрим, кто чьи пряди возьмет в конце, – подумал Танат, делая последний рывок.

Мы еще посмотрим – кто из нас промахнется.

– Бездарно дерёшься, – сказал Танат. Неутомимое, мягко поющее, верное лезвие уткнулось олимпийскому царю под подбородок.

– Правда? – спросил тот.

Его третья стрела касалась горла бога смерти.

Пальцы готовы были отпустить тетиву.

– Потому что однажды тебе встретится тот, кто решит пожертвовать собой. И ты проиграешь, даже не промахнувшись.

Олимпиец усмехнулся – сухо, неприятно. По-владычески.

Кончик ядовитой стрелы царапнул горло богу смерти.

Помедлил. Убрался.

Показалось вдруг: сейчас Эгидодержец закроет глаза, откинет голову – и шагнет вперед, с упоением подставляя горло под острие.

Что-то проламывалось из взгляда олимпийца. Продиралось сквозь лживую мудрость, лживое спокойствие, лживое величие. Выплескивалось, выпускало из себя:

«А меня спрашивали?! Меня – спрашивали, хочу ли я быть этим?! Воплощенное пророчество! Выросший на Крите всеобщий смысл! Спрашивали меня – когда Крон собирался глотать своих детей?! Думаешь – я хотел быть Владыкой?! Сесть на Олимпе, взять в жены Геру, думаешь – я хотел душить их из невидимости?! Зная, что произойдет иначе?!»

И почудилось дальше – две армии, рвущие друг друга на части, плачущее огнем небо, кричащая Земля, сторукие тени…

«Думаешь – я мог сделать хотя бы шаг в сторону от своего предназначения?!»

– У тебя нет предназначения, – выговорил Танат. – Ты бог. У вас – судьба.

– Судьбы нельзя избежать, – сипло бросил Кронид. Казалось – сейчас он наплюет на величие и заедет смерти кулаком по скуле.

– Судьбу можно выбрать или изменить. Или попытаться взглянуть ей в лицо. Чудовище ничего не может сделать со своим предназначением. Можешь поверить. Я знаю.

Убрал клинок от горла олимпийца.

Отвернулся, сделал несколько шагов перед тем, как свести крылья – и поспешить к своему предназначению.

Он мог бы поклясться Стиксом, что, когда крылья уже закрывали ему лицо, увидел то, что не должен был. Вместо зелёной поляны, вместо железных перьев, вдруг пришло, будто всплыло из памяти – две нити, связанные в узел.

Прочный, нерушимый – разве что мечом разрубить…

Слышал он тоже то, что не должен был. Не мог слышать – и все же слышал прорывающийся откуда-то из-за спины прерывистый, ласковый женский шепот.

– Попроси меня – и стану, какой пожелаешь…

Каж­до­го Крон пожи­рал, лишь к нему попа­дал на коле­ни

Ново­рож­ден­ный мла­де­нец из мате­ри чре­ва свя­то­го:

Силь­но боял­ся он, как бы из слав­ных потом­ков Ура­на

Цар­ская власть над бога­ми дру­го­му кому не доста­лась.

Знал он от Геи-Зем­ли и от звезд­но­го Неба-Ура­на,

Что суж­де­но ему сверг­ну­тым быть его соб­ст­вен­ным сыном...

Гесиод "Теогония"

– Терпеть не могу пророков, – говорю я. И стараюсь не смотреть в воду или в зеркала.

Но он все равно стоит перед глазами – остроскулый, черноглазый… Ухмыляется понимающе, скотина – ну да, а то как же.

Наверное, ему тоже приходило в голову, что хорошо бы залить в глотки вещим раскалённый свинец.

Заткнуть Мойр, Япета, правдолюбивую Фемиду, старца Нерея, Прометея Провидца… заставить умолкнуть всех смертных прорицателей. Сказать – умолкните раз и навсегда, ваши пророчества еще никому хорошего не принесли.

Зачем знать о том, от чего тебе не дано убежать? Чтобы смириться? Чтобы попытаться сделать невозможное? Чтобы пытаться избежать – и через это прийти к предначертанному вернее, чем если бы ты не пытался…

Кажется, я видел уже все ответы. Иногда даже сам был – ответом. Только так и не понял – зачем.

«Это же так просто, маленький Кронид, – воркует голос из прошлого. – Есть пророчества, без которых не будет Судьбы. А есть то, что может сбыться не так, как ты думаешь. А есть пророчества-испытания – примешь ли? Хочешь, я предскажу тебе что-нибудь, маленький Кронид?!»

И каждый раз изнутри рождается крик – неосознанный, глупый, детский: «Нет, не хочу! Уходи, я не хочу!!»

И я взглядываю в воду. Взглядываю в зеркала, откуда на меня хищно, с выжиданием щурится этот – от которого я взял скулы, и глаза, и прямые черные волосы.

– У меня все было иначе, – шепчу я. – Ты понял?! Всё было иначе!

Можно шептать долго – он не поверит. Так и будет ухмыляться с отвратным пониманием – мол, конечно-конечно, совсем иначе. И повторять губами неслышно одно и то же – запечатлевшееся в нем навечно, как и во мне.

Тяжкое, неотступное, роковое…

– Тебя свергнет…

– Посейдон, – сказала Гера и запустила ожерельем в угол.

За дверями вспискнули всегда готовые услужить нимфы. Я присел на ложе – с волос капала вода после омовения, хотелось блаженно вытянуться и ни о чем не думать.

– Что опять Посейдон?

– Затеял спор с Афиной. Кому покровительствовать над Аттикой. Приглашал быть в числе судей.

– А ты, конечно, спросила у брата, когда он уберется в подземный мир?

Супруга гневно фыркнула носом, как бы говоря – ну, ты-то не спрашиваешь, муженек. Тебе-то, видно, наплевать, что дворец у Посейдона – на поверхности, у Парнаса. Зевс, царь морской, в подводном царстве, а Посейдон… а Посейдон через день на Олимп в гости. Как к себе домой.

– И что ответил?

– Грхм, – отозвалась Гера, свирепо сражаясь с высокой прической. Прическа сопротивлялась героически – такую крепость без армии не взять.

Ясно. Опять, значит, поинтересовался, какое до этого дело Гере.

Нужно сказать, средний братец неплохо устроился. Вроде бы, царь. И даже пирует с подземными. Только вот пирует на поверхности, у себя во дворце – там и Гипнос бывает, и Стикс с сыновьями, и Ахерон захаживает, и кое-кто из Стигийских. Вроде бы – наведывается в вотчину, смотрит, как дворец строится… А вот на трон как-то и не торопится. Почему нет: нимфы на поверхности красивее, пиры – пышнее, а на подземных можно и так полюбоваться.

Волосы сдались, распустили войска – золотые пряди разбежались по плечам, легли легкими завитками, подмигнули медовыми отблесками из глубины. Пряди нужно было усмирить гребнем – и царица олимпийская взялась за это с рвением. Если не с остервенением.

– Это же ты ему посоветовал. Посейдону. Самому б ему мозгов не хватило.

Я растянулся на царском ложе – с трудом сдержал сладостный стон. Всего-то два пира, три с лишним десятка судов и новый сын у Зевса – а усталости столько, будто мне на плечи гору Олимп навалили.

Впрочем, когда еще с женой разговаривать, как не в спальне. Эта традиция завелась еще со свадьбы, когда первое, что Гера заявила мне в гинекее: «Дочери Атланта говорили – он что-то задумывает там, на краю земли. Ты слышал?» Я тогда ответил в тон, стаскивая с нее праздничный убор: «Да он против Зевса планы вынашивает, Майю на свадьбе видела? Нет: беременна она». Так и повелось.