А я слушал его вполуха и считал.

Вернер в скором времени обанкротится. Это уже было понятно всем, кроме, может быть, самого Вернера. Сколько бы он ни выручил за лето своих рекордных урожаев, деньги эти он вбил обратно в землю, в катализатор, в расширение, в заказ на полторы тысячи зиллингов, от которого сегодня отказался. Земля мертва, работники разбегаются, обязательства по поставкам горят. Месяц, от силы два, и его надел уйдёт казне. А четыре сотни рабочих рук, что кормились вокруг его хозяйства, останутся посреди округа без куска хлеба.

И руки эти, если рассудить, могли бы оказаться у меня. Вместе с землёй, если суметь. Только для этого мне нужно было то, чего пока не было. Право продавать мучник. Дорн предупредил меня отдельно, ещё вечером: до записи в реестре ни одной коробочки на сторону, ни за деньги, ни в дар с намёком. Бюрократическая казуистика чистой воды, хлеб людям нужен сегодня, а бумага будет через неделю, но нарушь я её, и Общество с Крамер во главе сожрёт меня вместе с реестром.

Неделя. Продержаться неделю.

На участке нас встретил Радован, и надо было видеть его лицо, когда я объявил, что, во-первых, вот господин Бауэр с векселем и тремя обозами железа в заклад, всё внести в книгу, а во-вторых, завтра с утра придут полтора десятка новых работников, всех переписать, разбить на бригады и поставить на лес и стройку.

— Войцех, Боги… — сказал он страдальчески, — А кормовую ведомость на них кто считать будет? У нас по амбарной книге…

— Я тебе помогу, как освобожусь! — улыбнувшись, ответил я.

— Вот всегда так, — вздохнул Радован и пошёл за чернильницей. — А всё равно все мне приходится делать.

— Видимо, в скором времени нужно будет подумать о помощнике. Возьми себе кого-нибудь из детей в подмастерье.

— Слишком много возни ненужной, сам справлюсь, — махнув рукой, ответил Радован.

К слову, работников на следующий день пришло не пятнадцать. Пришло двадцать семь, и ещё двое привели жён, стряпать на артель. Слух в Преславице работал исправнее любого глашатая. Радован сидел за столом во дворе до полудня, скрипел пером, и я, проходя мимо, слышал обрывки одних и тех же разговоров. Оплату согласны харчами. Многие просили муку вперёд, до первой получки.

Люди в этих краях жили одним днём. Заработал, проел, снова заработал. Ни запаса, ни сбережений, чёрный день у них начинался каждый раз, когда хозяин задерживал плату на неделю. С этим тоже предстояло что-то делать, не сейчас, так к зиме. Сытый работник, который не трясётся за завтрашний день, стоит двух голодных. Это я ещё по прошлой жизни помнил твёрдо.

Внезапно со стороны тракта заскрипели колёса.

К воротам подкатывала карета. Лёгкая, покрытая лаком, пестрые узоры на дверях, я такую в наших краях видел только у одного человека.

Вернер.

Сосед спустился на землю. Он увидел меня через двор и пошёл прямо ко мне, не разбирая дороги, через грядки, и новые работники, побросав дела, провожали его глазами.

Я стоял и не понимал, зачем он приехал. Ругаться, что я сманил его людей? Так они сами пришли, я к ним и пальцем не прикоснулся. Просить? Не с таким лицом просят. Или он явился обвинить меня во всеуслышание, при трёх десятках свидетелей, в том, что это я извёл его землю?

Вернер остановился в пяти шагах, и я увидел его глаза.

И понял, что не угадал ни разу.

— Добрый день, Войцех, — поприветствовал меня Юлиан Вернер.

Сосед то и дело поглядывал на мучник, явно не понимая, что это за растение. На его лице было едва скрываемое удивление, ведь на его земле больше ничего не росло.

— Добрый, — сухо ответил я.

В прошлый раз он высмеял моё предложение. Проблем с его землёй можно было избежать, но Вернер меня не послушал. Он был уверен, что будет и дальше удобрять свою землю изумрудным катализатором, отправлять одну повозку с провизией за другой в Острог-На-Выселки, только всё получилось ровно так, как я ему и предсказывал.

Если он ко мне сам приехал, то пусть сам изъясняется. Желания выяснять, что ему от меня надо, у меня просто не было.

— Думаю, ты слышал о том, что произошло с моей землёй? — горько усмехнувшись, поинтересовался сосед.

— Всё верно, — ответил я. — Я вчера был в Преславице.

— Ты думаешь, во всём виноват изумрудный катализатор?

Наконец Вернер перешёл к сути. Он не приехал ругаться, выяснять, почему все его рабочие стали переходить ко мне. Только почему это его внезапно стало волновать? Он ведь до этого даже слушать меня не хотел.

— Уверен, — поправил я.

— Как ты это понял? — Юлиан пристально посмотрел мне в глаза.

Это был весьма неудобный вопрос. Ведь мне тоже не сразу стало это известно. Я и сам пользовался изумрудным катализатором первое время. Всё окончательно встало на свои места, когда я впервые использовал торфяное удобрение на своей земле, а региональный узел стал посылать сигналы об истощении запасов живки.

— Всё очень просто, банальное предположение, — ответил я уклончиво.

— Погоди, что ты имеешь в виду? — нахмурившись, переспросил Вернер.

— Когда я начал использовать торфяное удобрение, то потребность в изумрудном катализаторе отпала, — объяснил я. — Да и с торфом оказалось гораздо проще работать. Изумрудный катализатор очень сильно сушит почву, требуется очень много воды добавлять… Ты же никогда самостоятельно с землёй не работал?

— К чему ты клонишь? — Юлиан подошёл ко мне почти вплотную.

— Когда работаешь сам, то обращаешь внимание на такие детали, — ответил я. — Да и о составе имперского удобрения никто не пишет. Это невольно навело меня на мысли, что его состав очень сомнительный. Если под его воздействием растение вырастает за пять минут, то оно должно откуда-то брать ресурсы для этого роста.

— А разве изумрудный катализатор их не даёт?

— Если бы ты неоднократно работал с ним, а потом внезапно попробовал удобрить торфом, то уловил бы разницу, — ответил я.

Он поморщился, но спорить не стал. Видно, самому уже надоело спорить.

— Допустим, — сказал он и помолчал. — А если я сейчас всё переиграю? Куплю у тебя торф, перестану использовать изумрудный катализатор. Земля отойдёт?

Вот оно. Я так и знал, что он к этому ведёт. Не каяться приехал, а лазейку искать. И глядел он на меня уже с той жадной искоркой в глазах, которую я хорошо помнил по прошлым нашим разговорам.

— Нет, — сказал я.

— Почему нет? У тебя же растёт, — он кивнул на мучник. — Неужели уже поздно что-то с моей землёй делать?

Я поглядел на его наделы за оградой. Работники уже успели прорубить «окно», открывающееся на земли соседа.

Серая, потрескавшаяся почва, будто выжженная. Через «Взор Фермера» я видел там пустоту, ни капли живки, ни единой ниточки, что тянулась бы к региональному узлу. Я сам перекрыл этот поток и отвёл русло обратно на дуб. Но ему-то этого знать не надо.

— Торф землю кормит, Юлиан. Но кормить можно того, кто ещё жив. А твоя мертва. Это как коня загнать насмерть, а потом овса ему в кормушку насыпать. Овёс хороший, да только конь уже не встанет, — усмехнувшись, ответил я.

Вернер побледнел. Видно, до последнего надеялся, что я смогу исправить его положение.

— Значит, моей земле совсем ничего не поможет? — тихо переспросил он.

— Совсем.

Он отвернулся, поглядел на свои пустые поля, и плечи у него опустились. Я врал ему только наполовину. Оживить его землю было можно, только для этого мне нужно было перенаправить русло живки обратно на его участок.

Слишком много зла Вернер сделал мне за это время. Он ведь не попытался протянуть мне руку, когда на носу стояла проверка от земельного инспектора? Мог бы по-соседски помочь построить амбар, выделить рабочих. А он, наоборот, решил у меня землю отнять, даже денег не пожалел, чтобы скупить всю рабочую силу в округе.

Где гарантия, что после моей помощи он вновь не решится сделать мне какую-нибудь гадость? Такому человеку сколько добра ни делай, а всё равно будет точить на тебя зуб.