— Дальше будет рыба, — спокойно ответил я. — Собери мне после завтрака десятка два мужиков из тех, кто удочкой или сетью ловить умеет. Каждому дай вёдра с корзинами. Есть тут неподалёку рыбное место.

— Рыбное? — Ванда прищурилась. — Это уж не то ли, про которое птичник Бажей вашей милости все уши прожужжал?

— Оно самое. Точно, совсем забыл. В подвале ещё остался карась копчёный. Каждому по кусочку маленькому хватит. Раздели на своё усмотрение.

Спустя час два десятка мужиков стояли передо мной с вёдрами, бреднем из обозных верёвок и парой самодельных удилищ. Я оглядел эту рыболовную бригаду и принялся объяснять дорогу.

— Пойдёте по тропе за забором до старой ветлы, от неё возьмёте чуть правее. Через пару километров выйдете к избе, а там живёт сосед мой, Бажей. Мужик он приметный, нос красный, сразу узнаете и через каждое слово Богов поминает. Хвала Богам за утро, хвала Богам за славный день. Не пугайтесь, он немного странный. Скажете, что от Мейера, что я прошу показать рыбные места на озере.

— А много ли рыбы в этом озере? — деловито спросил пожилой мужик с бреднем на плече.

— Мы недавно с Бажеем карася вытащили на тридцать четыре кило, — честно ответил я.

Строй недоверчиво загудел. Кто-то хохотнул, кто-то начал перешептываться, а мужик с бреднем аж крякнул.

— Вы, наверное, шутите? — недоверчиво спросил он.

— Не могу обещать, что у вас получится выловить такую крупную рыбешку, — усмехнувшись, заявил я. — Мне кажется, что это хороший повод проверить свои навыки рыболова. Всё, что поймаете, отдадите Ванде, она суп на всех сварит.

Рыбаки ушли гуськом в сторону участка Бажея, а я направился к размеченной площадке, где Иржи как раз раздавал указания строителям и присел на пенёк, вытянув ногу с деревянным протезом вперёд.

— Ну что, Войцех, — он похлопал ладонью по колышку разметки, — венцы начнём класть послезавтра. Я тут прикинул планировку. Для твоей семьи изба выйдет хорошая. Для каждого отдельная комната будет. Только вот разговоры разные среди работяг пошли… Народ спрашивает, где им самим дома ставить? Я бы улицу вдоль полевой дороги построил. Проще всего туда будет воду провести, да и телегам будет где развернуться, грядки твои в стороне остаются, никто по ним шастать не будет.

— Хорошая идея, — согласился я. — Только сперва достройте мою избу. А людям скажи, пусть до той поры присматривают себе места и лес готовят. К наступлению зимы всех жильём надо обеспечить.

— Успеем, — Иржи покосился на меня снизу вверх. — Ты им про оплату лучше скажи. Народ после тягот жизни в центральном округе смирный, сам не спросит, зато промеж собой уже некоторые шепчутся. Уже ходит слушок, что за еду всех батрачить заставишь.

— Вот об этом следовало сказать сразу, ещё вчера. Нужно собрать людей, объяснить им нынешний расклад дел.

Через десять минут передо мной стояла толпа новых жителей. Я выпрямился и повысил голос, чтобы услышали все.

— Повторять по одному не стану! Порядок у меня такой. Пока не продан первый урожай, работаете за кров и еду, всё записывается у Радована в амбарную книгу. Продам урожай, получите расчёт звонкой монетой, по записям, до последнего дня. Кто мне не верит — дорога на тракт открыта. Кто остаётся, тот с этой земли голодным не уйдёт. Всё, работаем!

Двор загудел, а Иржи усмехнулся в бороду и застучал костылём к штабелю. Простые слова, а народу только их и надо было. Своё обещание я сдержу. Главное, чтобы они и их семьи остались на моей земле. Впереди много работы, и мне нужны люди.

Обходя двор, я завернул и к палаткам, где старуха, та самая, что вчера качала младенца, теперь развешивала на верёвке стираные рубахи. Звали её бабкой Агатой, и за пять минут я узнал от неё больше, чем за день от всех остальных. И что народ в обозе шёл смирный, с одних мест, из-под Острога и дальше, из центрального округа. И что земля у них там третий год родила всё хуже, точно из неё жизнь вытянули, и оттого подались они на фронтир целыми дворами. И что у молодухи из крайней палатки второй день горит лоб, а сказать боится, как бы не выгнали хворую.

— Тельчанка? — у меня внутри похолодело.

Эту болезнь колонистов я знал не понаслышке, моя собственная мать едва от неё оправилась.

— Да не похоже, милок, — бабка Агата покачала головой. — Жару нет почти, горло красное. Застудилась в дороге, ночи-то холодные. Ей бы отвару горячего да отлежаться, а она в лес за лапником рвётся, боится, что без еды оставите.

— Никакой работы, пока не выздоровеет, — отрезал я. — И объяви всем, Агата, раз уж ты тут за старшую по палаткам. Кто захворал, идёт и говорит сразу, за хворь с моей земли никого не гонят. Если человек заболел, то способ вылечить я найду, а заразу до остальных не допущу.

Бабка закивала и посеменила к крайней палатке, а я остался стоять между верёвок с чужим бельём.

Бабка Агата, сама того не ведая, верно подметила, что из земли вытянули жизненную эссенцию. Хоть и выразила мысль она в странной форме.

Я-то видел изумрудный катализатор в деле и знал, что высасывает жизнь из земель центрального округа. Эти люди бежали не от неурожая или проклятия чернокнижников вражеской страны. Они бежали от отравы, которой сами же, по незнанию, потчевали свои поля, и удобрение это продавалось в каждой имперской лавке с казённой печатью на мешке.

Пока же меня ждали двадцать зиллингов в кошеле и рынок в Преславице. Я велел Радовану подготовить телегу, сунул за пазуху расписку банка, на всякий случай, мало ли кого встречу, и уже у ворот оглянулся на свой двор.

Стучали топоры, визжала пила, кричала Ванда, смеялись у амбара бабы, стиравшие одежду, и над всем этим плыл дым от котла с жидкой кашей. Моя земля обрастала людьми, как весенняя ветка листвой. Оставалось всего ничего. Прокормить этих людей до первого урожая.

Телега тронулась, и я покатил в Преславицу с самым тощим кошелём за последние месяцы и с самым большим хозяйством за всю здешнюю жизнь.

До Преславицы я добрался к полудню.

Ещё с околицы мне стало ясно, что в деревне что-то стряслось. Рынок стоял. Лотки побросали как есть, с товаром, и весь народ сбился плотной толпой на площади у колодца, теснясь плечами и вытягивая шеи. Над головами, на перевёрнутой бочке, возвышался имперский глашатай в запылённом до плеч казённом мундире и держал перед собой развёрнутый свиток с тяжёлой сургучной печатью.

— … доводится до сведения всех подданных! — летел над площадью его сорванный голос. — Именным указом Его Императорского Величества…

Я придержал лошадь у крайнего ряда, привстал в телеге и вслушался.

Глашатай набрал побольше воздуха и прокричал то, ради чего его сюда прислали.

И понял, что новости отнюдь не добрые.

Я привязал лошадь к коновязи и стал протискиваться в толпу. Народ стоял плотно, плечом к плечу. Меня толкали локтями, наступали мне на сапоги, но я упрямо ввинчивался вперёд, пока не выбрался к самой бочке, на которой стоял глашатай.

Вблизи стало видно, что казённый мундир на нём висит мешком, а сам вестник еле держится на ногах от усталости. Такие лица я видел у людей, которые не спали третьи сутки.

— … неприятель перешёл рубежи империи и вторгся в пределы западных провинций! — хрипло выкрикивал он, придерживая свиток обеими руками. — Приграничные области Лемарк и Тиссен оставлены войсками! Население оккупированных земель покидает свои дома.

Толпа загудела, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать дальнейшее.

— Ввиду скудости запасов центрального округа потоки беженцев по указу императора направляются в земли фронтира! Всем общинам и землевладельцам предписано принимать переселенцев и определять их к труду! Первые обозы достигнут восточных трактов уже к концу месяца!

Вот оно что. Война.

Про стычки на западных рубежах поговаривали и раньше, я краем уха слышал такие разговоры на рынке. Значит неприятель уже топтал имперскую землю, две провинции были потеряны, и людская волна, оставшаяся без дома, бежала теперь прямиком сюда, на фронтир. В центральном округе беженцев кормить было попросту нечем.