Сосед поднял голову, прищурился и расплылся в улыбке.

— Господин Мейер? Вот так встреча! Хвала Богам за всё! — он весело засмеялся во весь голос. — А я, видишь, торгую помаленьку.

Чего на прилавке Бажея только не было: готовые к приготовлению пищи тушки птицы, ящики с яйцами, а в стороне — связки перьев и пуха.

— Перья-то зачем? — не удержался я.

— Что значит зачем? — Бажей почесал свой воспаленный нос. — Пух на перины, барыни столичные за него хорошо платят. Всё в дело пойдет.

Хозяйственный мужик, ничего не скажешь. Из всего умудряется выгоду выжать.

— Тебе чего надо-то? — Бажей уже перешёл к делу. — Цыплят возьми! — Он подтянул клетку, в которой пищали жёлтые комочки. — Несушки знатные вырастут, по два яйца в день будут нестись.

— Не, цыплят не надо, — покачал я головой. — Мне утята нужны.

— Утята? — Бажей удивлённо вскинул брови. — Это с чего вдруг? С курами-то проще.

— А мне утка милее, — усмехнулся я. — Мясо у неё жирное, сытное. Вот честно тебе скажу, Бажей, давно уже жареной утки с картошкой не ел.

И ведь я не соврал. С прошлой-то, городской жизни не пробовал. А желудок при одной мысли болезненно заурчал.

— А вы оказывается — гурман, господин Мейер! — Он отсмеялся и махнул рукой. — Ладно, есть у меня утята. Сколько брать будешь?

— Тридцать давай.

— Тридцать? — сосед оценивающе глянул на меня. — Ничего себе! — Бажей деловито принялся отлавливать утят из большого загона и стал пересаживать их в крепкую деревянную клетку. Жёлто-бурые комочки пищали и копошились. — Поставь им в клетку миску с водой — до участка далеко ехать. И зерна купи, дроблёного. Вон, у Захарихи в конце ряда возьмёшь, я у неё в последнее время беру.

Я расплатился и за зерном сходил к той самой Захарихе. Взял мешок дроблёнки. Ведь я пшеницу ещё не вырастил — нужно чем-то то птицу кормить. Утятам в клетку пристроил плошку с водой, чтоб не передохли по дороге. Птенцы тут же сунулись в неё клювами, забарахтались.

Дело сделано, теперь можно возвращаться домой. Я пошел в сторону телеги, прикидывая, где утят на участке поселить. Да и занять кого-нибудь это работой. Не будет же Радован ходить их на озеро пасти.

И тут на меня кто-то налетел.

Толчок был резкий, плечом в бок. Кто-то юркий пронёсся мимо, едва не сбив с ног. Я качнулся, чуть не выронил клетку, утята возмущённо заорали.

— Куда прёшь, балбес! — рявкнул я ему вслед.

Но фигура уже растворилась в толпе. Ни лица, ни роста толком не разглядел. Мелькнул серый капюшон, и всё. И тут меня будто холодной водой окатило.

Карманник!

Я тут же сунул свободную руку за пазуху, к кошелю. Сердце ёкнуло — обчистили, как пить дать, ловкач рыночный. Старый трюк: налететь, толкнуть, пока человек ошарашен и обшарить карманы.

Но пальцы нащупали кошель на месте. Целёхонький, тугой от монет.

Я нахмурился, выдохнул с облегчением — и тут же насторожился снова. Деньги на месте. А пальцы наткнулись на что-то лишнее. Бумага. Сложенный вчетверо лист, которого минуту назад в кармане не было.

Я медленно вытащил его. Опустил клетку с утятами на землю и развернул. Тот же самый почерк.

И не украл у меня вор ничего. Наоборот — подложил.

«Вижу, лекция прошла гладко. И граф был любезен, не так ли? Не обманывайся его любезностью. Сегодня он спас тебя от двух мелких шавок лишь потому, что приберёг для себя. Ты ему нужен живым. А вот с писарем твоим он обойдётся иначе. Поторопись домой, Войцех. Стража уже в пути».

Я стоял посреди гудящего рынка, сжимая в руке листок. Сразу после лекции. Эта неизвестная знала, что я был у графа. Знала, как всё прошло. Знала про Вернера с Корном, про то, что граф меня защитил. Знала даже про Радована и стражу.

Кто-то следил за мной всё это время. Был там, в поместье, видел всё своими глазами. И теперь подослал ко мне на рынке своего человека, чтобы сунуть это письмо в карман.

Я лихорадочно завертел головой, оглядывая толпу. Серый капюшон, серый капюшон… Куда там. Сотни лиц, сотни спин, рынок кипел, как муравейник. Тот, кто подбросил письмо, давно растворился в этой каше.

«Стража уже в пути».

Вот эта строчка озадачила меня сильнее всего.

Если письмо не врёт — а до сих пор оно не врало ни разу, — то прямо сейчас, пока я тут торгуюсь за утят да слюни на жареную утку пускаю, графская стража едет к моему участку. За Радованом.

А Радован там один. Один на один со стражей, с бумагами на арест и десятью зиллингами вознаграждения за свою голову.

— Беатрис! — заорал я, подхватывая клетку, и рванул через толпу к телеге, расталкивая зевак. — Беатрис, бросай всё, едем! Гнать надо, что есть духу!

Утята в клетке оголтело верещали, бились о прутья. Мешок с зерном бил по боку. А я бежал, и в голове билась одна-единственная мысль.

Только бы успеть.

Пока я продирался сквозь рыночную толчею, прижимая к груди клетку с верещащими утятами, Беатрис уже отвязала лошадь от коновязи и разворачивала телегу, не обращая внимания на ругань торговцев.

— Распугала всех покупателей! — прохрипел купец.

К тому времени, как я добежал и положил клетку в кузов, лошадь стояла мордой к выезду с рынка. Колёса загремели по брусчатке.

— Куда? — бросила Беатрис.

— На участок. Домой, — напомнил я.

— К чему такая спешка-то? — девушка покосилась на меня, не отпуская вожжей. — Что стряслось?

— Нам нужно спасти Радована, — наклонившись к ней, прошептал я. — Долгая история. Я тебе всё расскажу, когда покинем город.

— Хорошо, — насупившись, кивнула девушка.

Записка от неизвестной доброжелательницы ясно давала понять, что на след моего помощника вышли. Значит, городская стража уже в пути. Видимо, лекция была своеобразным отвлекающим маневром. Но зачем?

Откуда граф фон Вальде пронюхал, что у меня на ферме окопался беглый каторжник? И зачем заниматься такими ухищрениями, чтобы до него добраться?

И тут я вспомнил — так граф ведь уже видел Радована! Стоял в метре от него, когда впервые рассказывал мне о предстоящей лекции. Видимо, сложил все возможные факты позже. После этой встречи. Вспомнил внешность, взглянул на плакат и догадался обо всем. Странно только, что он при этом хотел провернуть этот арест так, чтобы меня не оказалось на участке. Очень подозрительно.

— Беатрис, — мне пришлось повысить голос, чтобы хоть как-то перекрыть громыхание телеги. — Сколько до дома по тракту?

— Часа четыре, если не спеша ехать. А что?

— А полевой дорогой? Верхом, налегке? — я перебирал все возможные варианты.

Она нахмурилась, прикидывая что-то в уме.

— Часа за два, может, если срезать через посадки, а затем овраг объехать. Но телега там не пройдёт. Там сплошные колеи да ямы. Только верхом.

— Значит, телегу бросаем, — сухо заявил я.

Беатрис открыла было рот, но, поглядев на моё лицо, осеклась. Вопросов больше задавать не стала, видать, поняла, что дело нешуточное, а на объяснения нет времени. За то я её и ценил: где другая женщина извела бы меня причитаниями, эта молча делала, что нужно, а расспросы откладывала на потом.

Телегу мы оставили у Бажея. Я сунул ему в ладонь пару серебряных монет, наказал приглядеть за поклажей в телеге, а главное — за клеткой с утятами. Уж с птицами Бажей точно справится!

Верховую гнедую я держал как раз для таких вот случаев. В своё время не пожалел за неё денег и теперь радовался, что не поскупился. Беатрис вскочила позади меня, обхватила за пояс руками, и мы вылетели за городские ворота, оставив Острог-На-Выселках позади.

Полевая дорога шла вдоль засеянных наделов, петляя между густых посадок, что отделяли один участок от другого. Эти зелёные полосы тянулись вдоль трактов как живые изгороди. Землевладельцы сажали их от ветра. Сейчас они были мне на руку: за молодой листвой нас не разглядеть с большой дороги.

Примерно на полпути, когда мы вышли на пологий пригорок, Беатрис вдруг стиснула мой пояс так, что я едва не охнул, и зашипела в самое ухо: