Да, сёстры, чьих голосов я не желаю слышать. Будем спорить.

Вы со мной, я с вами. За жизнь для смерти.

У смерти бледнеют губы, а глаза стекленеют, и мне кажется – в них ужас перед неизбежным. Тот самый ужас перед небытием, который чувствуют смертные – а вот теперь и он сам. И сам бледнеет, будто выцветает, и все порывается сказать что-то, то ли мне, то ли Гестии.

Мне – наверное: «Кронид, вот теперь мы наконец квиты».

Гестии – наверное: «Я был глупцом, моя блаженная. Думал, что бессмертен. Потому не сказал тебе. Я…».

А может, там еще что-то – на остывающих губах, в остановившихся глазах. Не смотрю, не прислушиваюсь.

Опускаюсь на пол, кропя умирающую смерть ихором из пустячной царапины на шее. Нет, мало: беру осколок клинка. Того самого, переломанного и не поющего больше.

Осколок обиженно кусает ладонь: из-за тебя сломали. Потом злобно вгрызается в ладонь своего хозяина: как посмел? Ради кого, вообще?! Вот этот вот тебе – кто?!

Шурин? Владыка? Ученик?

Брат.

Легкая, бесцветная волна выплескивается из одной ладони – мозолистой ладони мечника. Смешивается с другой волной – из ладони лучника. Волны почти одинаковые, Убийца, слышишь? У нас с тобой кровь одинакового цвета, я больше не смертный – спасибо тебе, и вот я смешиваю нашу кровь.

У меня было два брата. Потом один. Теперь вот снова два.

А может, настоящие братья – это вообще только те, кого называешь так сам.

И разве может брат оставаться в стороне, когда другой собрался куда-то там в небытие?

– Я дарую тебе бессмертие, – прошептал я, чувствуя затихающие толчки чужого ихора под своими пальцами. – Я дарую тебе бессмертие как Владыка. Вставай, сын Эреба и Нюкты, брат Владыки подземного мира. Нектар, Гестия!

В жизни никому не даровал бессмертия. Слышал только: то Зевс кого-нибудь из любовниц притащит в вечную жизнь, то Афродита – кого-то из любовников, то Аполлон – с теми же мотивами…

А как это делается – и не представлял.

И можно ли вернуть этим чудовище, которое истребило собственную сущность – тоже.

Может даже – нельзя. Вон, Персефона собрала нектар из черепков, которые Мом не добил – протягивает Гестии, а Гестия пытается влить в равнодушные, бледные губы Таната – и не получается, нектар проливается мимо них.

И тает вместе с клинком на полу железная нить – там, на Олимпе.

И голоса Прях невесть откуда сипло каркают в уши: «Нет уж, нет уж! Рожден с предназначением, а у чудовищ ведь только оно и есть. Так что – до нового бога смерти…»

У него есть не только предназначение, – швырнул я в ответ в серый дом. Еще есть Гестия. И брат. Братья. Белокрылый же еще этот…

А если уж так нужно предназначение…

Я взмахнул рукой наобум – все равно оружия не было в доме, так уж что угодно… факел? Пусть будет факел.

Ладонь бога смерти намертво стиснула теплое дерево. Сжала – будто рукоять любимого клинка.

– Зажги факел, Гестия, – тихо велел я. Сестра всхлипнула – и расцветила факел оранжевым огоньком.

– Я даю тебе удел – светить факелом для теней смертных, которые выйдут из мертвых тел, – шепнул тогда я и на всякий случай воззвал к миру. Кто там знает, к какому – а вдруг откликнется хоть кто-то. – Вставай, новый бог смерти!

Вопль налетел неожиданно. Резанул по ушам… нет, внутри головы. Перепуганный женский… из-за спины, что ли? Да нет, несколько голосов, голоса разные… Будто кто-то умер, кричали. Отчаянно, хрипло, с ненавистью…

– Что ты сделал, Кронид, что сделал?!

И звук, страшный звук трещащего свитка…

– Что… ты сделал, Кронид? – спросил Танат.

Вздохнул, с трудом, но все же. Гестия помогла ему подняться, что-то успокаивающе лепетала, прижималась к плечу.

Убийца же смотрел на меня – и только.

Пронзительным взглядом – будто вся острота сломанного клинка в глаза вылилась.

– Факел тебе подарил, – буркнул я. Подумал – надо бы подняться с колен, что ли. Не по-владычески. А, плевать. – Гестию спроси – как с ним обращаться.

– Он… будет как светильник для теней, - прошептала Гестия, обнимая своего… мужа, что ли? И когда успели, вот еще новости – где ж они Владыку нашли на обряд? – Тени будут выходить из тел и видеть этот огонь, и он будет утешать их в отчаянии… будет греть…

Танат перевел взгляд на факел в руке. Потом вновь на меня. Казалось – сейчас новый бог смерти поинтересуется: я, случаем, не идиот? Спасибо, ведро не всучил. Или, например, лопату.

Это еще нужно выяснить, кто из нас идиот, – ответил я взглядом. Я, например, не ломаю свои мечи. Хотя да, я же не мечник – ну, значит, стрелы и луки не ломаю. И вообще, скажи спасибо, что я тебе другое имя не дал. Обозвал бы… Макарием каким-нибудь. Богом блаженной смерти, к примеру.

– Что ты сделал, Кронид? – повторил Танат тихо, настойчиво. Пришло – будто отголосок оттуда, с Олимпа, где в сером доме сотряслись стены и содрогнулась древняя пряжа…

– Переписал, – прошептал я, обретая ответ. Легко – будто все время его знал.

– Как ты смог? – прозвучал второй тихий вопрос.

– Потому что меня тоже… Потому что моей судьбы нет у Мойр. После Стикса стираются Судьбы: он пережигает любые нити.

А те, у кого переписаны судьбы, опасны. Опаснее них – только те, чьи судьбы исчезли вовсе.

Потому что дай им только волю – и они будут менять и другие судьбы. Переписывать.

Словно зараза какая – коснись, и перекинется.

– Что дало тебе такое умение? – третий вопрос. Будто свет факела, озаряющего зыбкий путь во тьме. Быстро он осваивается с новой работой, этот подземный.

Потому что я ведь знаю – она не просто так со мной говорила. Не просто так выбрала любимчиком. Может, именно за это – за умение писать чужие судьбы…

Только вот что она подумает теперь – когда я не пишу, а переписываю?!

– Опасаюсь, – вздохнул в памяти голос Стикс, – что ты разгневал что-то, что страшнее.

Я покривился и открыл рот, чтобы ответить. Не знаю, что – может, просто хотел сказать новоявленному братцу, чтобы не лез с вопросами.

Хлопнула дверь.

– Ну, царица моя, – вздохнул голос Ареса, – кажется, здесь мы всё упустили. Вот ведь Хаос – я всякое мог про отца представить, но такого…

А, ну да. Та еще картина для бога войны в изгнании: хижина огородника во всей красе. На полу – потеки крови вперемешку с серебром, валяется изломанный меч смерти. Гестия прижалась к богу смерти, обхватила сзади и под спину поддерживает. Бог смерти таращится на факел, который невозмутимо пылает в его руке. Владычица подземного мира застыла полунагая, волосы растрепались, в руке – еще один черепок, из него нектар капает. А клятвопреступник и свергнутый царь расселся рядом с Танатом на полу, трогает царапину на шее и подниматься, вроде бы, не собирается.

– Много ты знаешь, Арес, – решительно отрезала Афина, шагая внутрь дома следом. – Для него-то как раз такое нормально. Ну, что скажешь, Литос?

Мудрая наверняка ждала мудрых вопросов. И получила самый мудрый из всего, на что я мог сподобиться.

– У вас там что – всё настолько худо?!

* Ойтис, Оутис, Отис – Никто (имя, которым Одиссей назвался Полифему).

Есть Зевс над твердью ― и в Эребе.

Отвес греха в пучину брось, ―

От Бога в сердце к Богу в небе

Струной протянутая ось

Поет «да будет» Отчей воле

В кромешной тьме и в небеси:

На Отчем стебле ― колос в поле,

И солнца ― на Его оси.

В. И. Иванов

Началось не так.

Губы шевелятся – во снах, в видениях, в призрачной яви.

И строки двух невидимых свитков ложатся – одна поверх другой.

Не было: юноша стоит против отца, в руке – натянутый лук, рядом коза рога наставила – у-у-у, забодаю! Не было.

Было: великая война, плачущее огненными каплями небо, скалы, сотрясающие воздух, и величественная фигура – щедро сеет из горстей молнии…