Ты бездар…

— Бездарно дерёшься.

Гневно звякнуло лезвие меча — услышавшее эти слова не от того, кто должен был их произнести. Танат двинул бровью — с какой стати бездарно?

— Потому что… без крыльев? — выговорилось через силу.

Клинки взвизгнули, еще раз скрестившись.

— Не ожидал, что ты будешь только обороняться.

Это он не про бой, понял Танат. Про вопросы.

Хочешь атаки от меня, Кронид? Получай — железную, черную.

«Зачем ты явился за мной к Эребу?»

— Дурной вопрос. У меня Гестия в покоях рыдает, что ее жениха Тартар знает, куда утащили. Может, и Тартар не знает.

— Я не сватался.

— А мне так показалось — очень даже.

Отбил, — признал Танат. Задает вопросы он не особенно хорошо — а оборона глухая. Щит — не меч.

— Хочешь породниться с Эребом и Нюктой?

— И без того с твоим папашей породнились… дальше некуда. Через Посейдона.

— Ты начал войну, придя за мной раньше времени.

— Пришел бы позже — он бы тебе еще что-нибудь оттяпал. А мне перед Гестией потом неудобно.

Тени подвинулись умом — показывали что-то свое на траве. Двое мальчишек носятся в тренировочном поединке. Развеваются короткие хитоны, летят по ветру волосы.

— Я привык платить, Кронид. И я спрашиваю еще раз. Какой службы от меня ты хочешь? Стать на твою сторону в войне? Может, ты заметил, но я теперь…

Шелуха слов ускользнула. Калека? Бессилен? Бесполезен? Что толку от бога, который может только сражаться как мечник?

— Дурак, — подобрал слово Кронид. Поднял меч, показывая: бой окончен. — Хочешь в небо — сходи к Гефесту. У племянника хорошо получается ковать крылатые сандалии. А не хочешь…

И исчез, не договорив. Растворился. Шагнул, видимо, по-божественному. Намекая: хочешь — можешь вслед орать, что ты родился с крыльями. Что никогда не ходил без них.

Кроме того вечера, когда шагнул на зов Гестии. Не когда зажег огонь.

Танат потер лицо, уселся на зеленый олимпийский пригорок. Пригорок перекрасился в алый последними лучами солнца. Опять накатила слабость — странно, пока дрался, здоровым себя чувствовал. Нужно будет наглотаться нектара — и крови, что ли, чтобы побыстрее заживало.

За спиной была гулкая пустота и ничего не отзывалось — и это было страшнее боли.

— Брат ушел? — спросила она шепотом. Подошла, пристроилась рядом траве. Потянулась ладошкой посмотреть — есть ли жар.

Танат молча кивнул. Хотел добавить что-то. То ли о том, что Кронид сволочь, то ли о том, что он безумнее Лиссы. Потом мысленно махнул рукой — маленькая-то блаженная уж наверняка знает.

А на лице у царевны был вопрос. Нет — море вопросов. Так и прыгают вокруг побледневших за последние дни веснушек. О чем они тут говорили? Аид сказал что-то плохое, да? Можно ли теперь как-то согреть…

Танат закрыл глаза, чтобы в них не лезло алое солнце.

— В общем, я… посватался.

Гестия ойкнула и еще раз потрогала ему лоб. Наверное, полагала, что он бредит.

— И в общем, твой брат не против, — продолжил Танат спокойно. — Поэтому если вдруг ты не желаешь такого мужа, царевна…

Он приоткрыл глаза и успел заметить, как она вспыхнула до корней волос — ярче закатного солнца и собственного пламени. Потом вскинула на него ясные, лучащиеся глаза.

— Я вышла бы за тебя, даже если бы брат был против. Только… ведь будет война.

— Нет, — спокойно и звучно сказал Танат, вглядываясь в окровавленный закат. — Войны не будет.

— Но брат… то есть, Эреб…

Нужно будет научиться ходить по-божественному, — подумалось Танату. Скоро Мойры опять возьмутся за старое.

Ладошка Гестии согревала ладонь.

— Войны не будет, потому что твой брат не даст ей начаться.

Она встрепенулась — с робкой надеждой. Прошептала: «Как?»

Танат пожал плечами. Сердце выстукивало непонятное — «Будет, будет, будет». А в памяти договаривались слова. Его собственные слова, брошенные в лицо Крониду после первого боя.

Пророчеством — только теперь уже не для старшего сына Крона.

— Бездарно дерёшься.

— Почему это?

— Потому что однажды тебе встретится тот, кто решит пожертвовать собой. И ты проиграешь, даже не промахнувшись.

Мир дробится на пену из острых колючих стекляшек,

Мир сплетется в дерюгу и ляжет на плечи, как хлена.

Я вовне выхожу, растворяясь в туманах и пашнях,

И неважно, что здесь не рожать Гее тёплого хлеба.

Этот мир – тоже я, он смеется и плачет со мною,

Он касается сомкнутых век, закрывает ладонями уши.

Кто я, боги, ответьте! Не надо мне званий героя,

Никогда не просил никого слово, как откровения, слушать…

Анастасия Порсева

Оружие может быть – одно…

У меня было два. Еще однажды я взял кое-что – в случае надобности.

Ничего. Мир не рухнул.

Оказывается, чтобы драться бездарно, не нужно оружие. Как для невидимости не очень-то нужен шлем-невидимка.

Случалось тебе исчезать по-настоящему, ты, который не-я? Тот, который смотрит на меня из зеркал, из заздравных час, из вод любой реки и озера?

Очень надеюсь – что не случалось.

Растворяться в тишине и забвении не так-то просто, представь себе. Бывает даже – некому похвастаться, что у тебя все так правильно начиналось.

Или что ты победил, взяв вместо оружия три совета, данных тебе самому.

«Тот, кто стоит близко, может ударить до того, как ты натянешь тетиву и возьмешь стрелу. Раньше, чем прицелишься…. Держи тех, кто может ударить, подальше».

У меня был противник, слышишь, я-иной? И я заставил его стоять близко, очень близко. Заставил забыть прописную истину: того, кто может ударить, нужно держать подальше.

«Ты слишком привык не промахиваться. Однажды ты встретишь того, кто умнее тебя. Быстрее тебя. И не успеешь выстрелить во второй раз».

У меня был противник. И я уверил его, что он уже почти победил. И он так привык не промахиваться, что не успел ударить во второй раз.

«Однажды тебе встретится тот, кто решит пожертвовать собой. И ты проиграешь, даже не промахнувшись».

У меня был противник, слышишь, я-иной? И он посмеялся бы, если бы услышал такую чушь: собой жертвовать, надо же. Потому что боги лишь принимают жертвы. Жертвуют – нам. Или мы – кем-то.

Никогда – собой.

Смотри, я смеюсь над этим третьим, глупым советом. Почему же ты не смеешься вместе со мной, не-я, у которого все началось неправильно?

Почему мне кажется, что ты киваешь с пониманием и отводишь, и прячешь взгляд?

И все зеркала, где я вижу тебя – оборачиваются ледяными, черными водами.

Оказывается, быть свергнутым царем – занятие хлопотное. Хотя, казалось бы: шастай себе невидимкой, где придется. Хочешь – за богом Смерти в подземный мир прогуляйся, притащи на Олимп (вызвав этим праведный ужас слуг: «Кого-кого он приволок?! Ну, все, это на него так свержение подействовало!») Хочешь – попытайся Эреба в обличии собственного братца выследить. А хочешь – задури себе голову повседневными маловажными вопросами. Например – кому бы на Олимпе править?

Мне вроде как нельзя – то есть, не положено. Свергнут – значит, свергнут. Улетел вверх тормашками с горы (ну ладно, потом вернулся, еще и с Танатом под мышкой) – назад на трон дороги нет. И по всему выпадало, что править – Ифиту, под ноги которого доверчиво и радостно прикатился Олимп. Сыну, который сверг отца.

Хотя тогда выходило, что править придется Гере.

Мальчик попытался сдать мне правление назад тут же после моего возвращения из подземного мира. В коридоре мыкался – ждал: в одной руке моя стрела, во второй – золотой венец, который Ифит явно только что стянул со своей головы. Вид у сына Левки был ошарашенный – может, из-за внезапного правления, которое на него свалилось. Гера говорила потом: желающие милостей тут же после моего отбытия начали сыну в ноги кидаться, чуть не удушили. Вот она как раз и осталась с ними разбираться, а Ифит сбежал в коридор – дожидаться свергнутого тирана-отца.