Я не ответил и поднял лук, на ходу ловя пальцами белую легкую стрелку-молнию.

«Со стрелами на безоружного? Да?» – издеваясь надо мной, спрашивали его глаза.

«Пока что три стрелы, – метнул я ответный взгляд. – Три стрелы за пятерых твоих детей, Повелитель Времени».

Тебе не кажется, что счет неровный?

И четвертая и пятая рванулись с пальцев – одна за другой. Молниями – потому что они и были молниями, холодными, белыми, пронзающими время… и истаивающими в нем, нанося глупые, болезненные, раздражающие раны.

Время не так просто ранить. Даже адамантием.

Я понял это, когда натянул лук в шестой раз – за себя. И стрела, белая и легкая, затрепетала в пальцах у смеющегося Крона.

– Чем это ты так? – небрежно бросил Повелитель Времени. – Ах да, я такой в детстве игрался. Циклопы в дар отцу ковали. На пробу.

Стрелка вращалась в пальцах под его смех. Белая, легкая. Дарящая обманчивое могущество.

Выкованная Циклопами игрушка. Годная разве что на то, чтобы промахиваться. Попадать по леопарду, по змее, по отцу. И – промахиваться. Потому что это не орудие нападения. Мести. Убийства.

Потому что это вообще не оружие.

Оружие может быть одно. Которое я уже выбрал. До того, как шагнуть к Олимпу.

Стрела, к которой не нужен лук, легким перышком вращалась в пальцах отца.

– У тебя больше нет выстрела, – сказал он злорадно. – Кажется, ты его подарил.

Ты знала об этом, бабушка-Гея, когда дарила мне это? Знала, что он постарается забрать у меня оружие – потому и дала два?

Выбор из двух.

Пальцы стиснули теплый, старый металл, вышедший из плодоносных недр матери-Земли.

Лук, к которому не нужно дарить стрелу.

– У меня есть еще выстрел, отец, – прошептал я, глядя ему в лицо. – Я не выстрелил за мать.

И резко потянул назад тетиву, свивая из воздуха свою настоящую стрелу – сковывая из серебристого ихора, блестящего на щеке матери, и ее тихой, безумной песни, и плача золотоволосой сестренки, и страха в глазах братьев, и беспокойных, проклятых лет на острове Крит. Вытаскивая из воздуха, выплетая из горечи и ненависти.

Черное острие легло на тетиву пророчеством. Нацелилось безошибочно – оперенное шепотом Урана-Неба над головой: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

И он услышал это, потому что перестал улыбаться, потому что оскалил зубы, мотнул головой, чтобы не слышать – и стиснул пальцы, словно сжимая рукоять, древнюю, страшную…

Рукоять выщербленного серпа-улыбки, ухмыляющегося чистой пустотой. Но, как известно, страшнее – не всегда лучше.

И не всегда быстрее.

Время замерло. Оскалилось отчаянной ухмылкой: промахнешься!

«Не промахнусь», – шевельнулись губы, и черное пророчество ушло в лёт – стрела, густо смазанная предназначением и моей яростью.

Такими стрелами не промахиваются.

Крон охнул и нелепо булькнул пропоротым горлом, в котором торчала черная стрела.

Оперенная страшным пророчеством.

Крон разжал пальцы – и из них пропала возникшая было из воздуха рукоять. Страшная, древняя…

Только немного менее древняя, чем мой лук.

И серп, который не успел призвать хозяин, помедлив, канул в воздух.

Признал, что для улыбок сейчас не место.

Потом с неба подстреленной птицей упала тишина. Распластала крылья, укрывая площадку перед царственной горой. Замела все вокруг пушистыми перьями – клочками молчания.

А там, в небе, с которого слетела тишина, наверное, раздавалось немое мстительное хихиканье – и гремело без слов: «Помнишь, сынок? Тебя свергнет сын, сын, сын…»

Титаны стояли, вслушивались в это хихиканье – неслышное, а вот каким-то чудом – скрипучее и злорадное. Стояли толпой вокруг площадки. Всматривались в павшее Время.

Поднимется?! Нет?!

Нет. Это знал я. Знал теплый, страшный металл, что был выплавлен в недрах Геи-Земли еще до серпа.

После таких стрел не поднимаются.

Может, потом, через века… если ему позволят.

Только вот кто ему позволит?!

Мать поняла первой, потому что подползла на коленях к телу Крона – он лежал, разбросав черные волосы, и борода не давала увидеть рану в горле. Подползла – и завыла – тихо, безумно и страшно.

Сестры и братья молчали.

Титаны тоже – вытягивали шеи, будто надеялись: может, все-таки встанет?!

– М-м-ме-е-е-е!!

Вот тогда они очнулись. Когда узрели козу, бестрепетно бодающую ногу их предводителя. С самым зловредным видом бодающую – мол, накося-выкуси, Повелитель Времени!

И вообще, сейчас я еще и край твоего хитона сжую.

– Хватай мальчишку! – полетело из толпы хриплое, отрывистое.

И толпа ожила, забурлила, замахала руками, дубины какие-то подниматься стали… крики полетели.

О щенках-выскочках, проклятых пророчествах, козе, порожденной Ехидной.

Еще о много чем – я не особенно слушал.

Смотрел на мать, воющую и рвущую волосы над телом отца.

На прильнувших друг к другу младших.

Внутри было пусто.

Болталась, гуляла неприкаянная мысль: неужели поэтому она просила меня не вмешиваться, неужели поэтому…

Опомнился, только когда брошенный кем-то камень проехался мне по виску. Хорошо проехался – ссадина была бы на полголовы, если бы не вскользь. Тогда встрепенулся, сжал губы – и резко потянул назад тетиву своего оружия, свивая новую стрелу – из горечи в груди и разочарования, и смеха старика-Урана над головой, и мягко капающего на землю ихора Времени.

Эй, титаны! Не хотите ли угоститься пророчеством с тетивы? Вам, может, и не прорицали ничего вроде «вас свергнет сын» – так я могу и без прорицаний. Так, попросту – стрелой, кто первый на очереди?

– Стойте!

Голос какого-то высокого, светлоусого, перекрыл общий гам, в котором уже явственно слышалось: «Разорвать на части и в Тартар!» Вещий Япет, если я верно понял рассказы братьев-ветров. Отец кучи таких же вещих сыновей. Еще, говорят, мастер медовуху делать. И яблочную бражку.

– У него отцовский лук!

И обшарпанный старый металл, которому не нужны стрелы, мягко вздохнул под пальцами. Вспоминал: вот прежний хозяин… которому выковала меня его жена и сестра. Он нечасто брал в руки: ему было незачем, да и дети-Циклопы выковали стрелу, для которой не нужно тетивы.

И та, которая выковала, однажды тайно отнесла другому – сыну… А тот отказался. Отвернулся, бросив презрительное: «Мне нужно что-то получше!» И та – она выплавила что-то получше, а лук оставила лежать и дожидаться часа.

И поклялась, что никому не скажет правды о его происхождении и сути.

Если только настоящий хозяин лука не поймёт ее сам.

Не разгадает могущество. Не выберет в трудный час.

…титаны молчали. Впивались глазами – особенно этот, у которого их сотня, Аргус, что ли.

Ждали.

– Я не хочу воевать, – сказал я, опуская лук, отпуская стрелу. – Крон преследовал мою мать. Преследовал моих братьев и сестер. Хотел проглотить меня. Что вы сделали бы – если бы он поступил так с вашими семьями?

Что ж вы там потупились, глаза опустили? Вспомнили, небось – что он как раз и обещал так поступить с вашими семьями? А с некоторыми – уже и начал поступать? И вы так и не решились и так и не собрались?

– С вами у меня нет вражды. Нет причин воевать, пока вы не тронете меня или мою семью.

Из толпы прилетел глумливый смешок. Как его, этого грузного, морда наглая… Менетий или Титий?

– Ты хоть нам-то не ври, сын Крона! Стоишь тут с Урановым луком… трон пришел занимать – и «нет причин, нет причин»…

– Трон, – сказал я, – да на кой мне?! Ищите, кто займет. Решайте.

Повернулся спиной к пораженному гулу там, в толпе титанов. Пошел к братьям и сестрам – знакомиться.

Стараясь заглушить вредный, непоправимо едкий шепоток за плечами.

«Радуйся, маленький Кронид. Только что ты начал войну».

– Скажи мне, о каком пути ты хочешь узнать, о Прополос [1] ?