Мыло!

— Да едрить! А я-то помылся всего минуту назад!

Передо мной лежали шесть больших кусков настоящего мыла из глицерина по две штуки на каждый запах, язвительно напоминая, что от меня сейчас несло жутким китовым жиром, к вони которого я давно привык.

Мешки пока остались на улице, а коробка с мылом перекочевала внутрь. Чувствовал я себя достаточно хорошо, чтобы вернуться к приготовлению хлеба, к тому же здорово проголодался.

Первым делом мука. Я расположился на полу на второй заход, поставил рядом миску с зерном и начал монотонную работу. Вперед-назад, вперед и назад…

Идея Мирель о том, что грозовым кристаллом может управлять сила из его мира, была более чем логичная, и ничего кроме белых кристаллов не приходило на ум. Впрочем, пока не добуду их, не узнаю.

— А как там аист? Бедняга пережил грозу? — то ли подумал, то ли проговорил я. — Да наверняка пережил, не в первый раз, поди.

За раздумьями закончил свои мукомольные дела, сгреб все в миску, убрал с пола инструменты и белую пыль. Теперь тесто.

Добавил в муку щепотку сахара, сок лимона, как написано в рецепте, а за пивом пришлось идти. Ну прям как пятницу после смены!

— Ох уж мне эти лестницы, всю душу вытрясут! — ворчал я, стуча костылем по ступеням и спрыгивая следом.

Набрав кружку того, что здесь называлось пивом, направился назад. Первые две ступеньки показали провальность тактики «подниматься с пивом в руке». Пролив бесценную жидкость на лестницу, я сменив подход, стал ставить кружку на ступень выше, затем подниматься без нее, перемещать кружку снова… И так до победного.

Наконец, когда все вершины сдались перед моим упорством, пиво отправилось в общую миску. Пузырьки газа мгновенно заработали, разрыхляя муку ручного помола, а пивные дрожжи начали поедать сахар. Рецепт не рекомендовал ждать, а сразу замесить, сформировать колобок и отправить в печь. Чем я и занялся.

Обсыпал стол мукой, вывалил на него пивное тесто, добавил еще немного муки, чтобы не липло к рукам, и стал месить, то и дело окуная руки в муку. Готовый колобок отправился запекаться.

Пока я убирал со стола, комнату наполнил солодовый запах, а минут через двадцать подглядываний и прислушиваний мой хлеб наконец поспел.

Румяный, ароматный, а главное, пышный каравай. Когда он остыл, я надломил его просто руками. Из пористого мякиша вышел последний пар.

— Эх, маслица бы! — на зубах захрустела темная корочка. — Это тебе не лепешки.

На остров опустилась ночь, а я ковылял на облачный маяк, чтобы проверить, как поживает мой новый погреб, и, конечно, взять масло, чтобы угостить Мирель своим первым в жизни хлебом.

Здесь после проливного дождя стояли лужи. Парусина прекрасно сдержала воду, зато теперь весила целую тонну. Я оттянул ее за угол, сложив конвертом, следом отодвинул столешницу. Погреб остался в том же состоянии, не вымок и не растаял. Потихоньку спустившись, вырезал кусок масла из бочонка, положил в кружку, которую принес собой, и пошел обратно. Столешница снова исполнила роль крышки погреба.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — усмехнулся я, снова мысленно пообещав себе непременно сделать люк для погреба.

Вернувшись, застал Мирель в гроте. Она дремала и проснулась только от стука костыля.

— Мирель, я испек хлеб!

— Ну и что, — сказала она, зевая так, что я едва разобрал слова.

— Ай, ты не понимаешь! В моей культуре хлеб — это почти символ жизни. Например, повидло я тоже в первый раз варил.

Русалка оживилась.

— Есть еще повидло⁈ — у неё аж глаза заблестели.

— Да повидло здесь ни при чем, я же про хлеб толкую!

— Еще как при чем! Есть повидло?

— Да нет у меня повидла, зато вот хлеб с маслом!

Мирель зевнула.

— Хлеб, хлеб… Хле-е-е-еб, — она наконец придумала, как меня передразнить.

— Вот сейчас попробуешь, получится как с картошкой!

Мирель закатила глаза.

Я вернулся с куском хлеба, смазанным желтым сливочным маслом.

— Держи!

Русалка, как водится, первым делом лизнула масло.

— Нет, Мирель, хлеб и масло дополняют друг друга, надо есть только вместе!

Она отщипнула пористый мякиш.

— Какой странный… как морская губка, — она оставила кусочек в руке и надкусила ломоть вместе с маслом.

— М-м-м, и правда вкусно, только пить хочется.

— От хлеба может, подожди, — я сходил за чаем и вернулся уже с куском для себя.

— А почему ты не выбрал себе одежду? — неожиданно спросила она. — Там много красивой!

— Да как-то не до этого было, — мне казалось, что практичнее ходить в потрепанной, не жалко дорывать. — Но завтра обязательно переоденусь, обещаю.

Два дня прошли в режиме восстановления. Я старался не нагружать ногу, двигался аккуратно и большую часть времени читал. Из дневника Энтони узнал, что обычно лишь один из пяти пилотов воздушных шаров соглашался пройти через облако, и тот совершенно отбитый, каким был и в жизни, за что, собственно, и поплатился.

— Пожалуй, Федор Конюхов согласился бы рискнуть, — подумал я, — Но раз еще не прилетел, значит, жив старый чертяка.

Как оказалось, белый кристалл здесь давал смотрителю невесомость. Такая вот адаптация к жизни среди облаков, вероятно, чтобы впоследствии добывать кристаллы самому и перемещаться между островами. Но эта адаптация имела и существенный дефект: без балласта и руля смотритель превращался в гелиевый воздушный шарик со дня рождения и бесконтрольно улетал в небеса.

— Чудная всё же эта магия!

Мне вспомнился парень на шаре, который рассказал об адаптации керосина к газу. А что, если корабль адаптировать к такому полету?

Через окно виднелся конец грот-мачты когга, качающегося на волнах сразу за утесом. Мечта перестроить его под управление одним человеком или хотя бы двумя казалось теперь нереальной, а мысль о том, чтобы он полетел, как летучий Голландец, совсем уж детской.

Зеленый кристалл почти перестал светиться, возвещая о полном восстановлении кости, но наступать на ногу было боязно. Я сидел возле окна и играл на губной гармошке «Темную ночь» Марка Бернеса. Несколько нот просвистывали из-за сломанных язычков, но общую картину это не портило.

На вершине утеса гнездилась новая семья чаек. Боцман всё порывался на них поохотиться, но был заперт дома.

— Какая-то грустная музыка! Скучная! — донеслось от воды. Мирель выбралась на камни, чтобы погреться на солнце.

— Не нравится — не слушай! — парировал я, защищая народную песню. — Придумай лучше! — и стал играть громче.

— У нас и так лучше! Не веришь⁈ — русалка пренебрежительно фыркнула.

— Лучше Марка Бернеса? — это звучало как вызов. — А ну покажи!

Я передвигался уже без костыля и шины, но прихрамывал, стараясь переносить вес на здоровую ногу.

Дырявая скрипучая дверь отворилась, выпуская меня на спарринг с русалкой в музыкальном поединке. Я пока носил лишь один сапог, второй пал смертью храбрых, а до ящиков с одеждой так и не добрался, как обещал Мирель, за что она держала на меня обиду.

— Ты даже одеться не можешь по-человечески! — встретила она меня укором. — Сапог один и музыка скучная!

— Сама ты скучная! — у меня не было ни повода ни желания злиться на эту девчонку. Уж сколько сорванцов я видел за свою жизнь, которые и окна били, и цветы топтали, и собак гоняли. Вот на таких нужна управа да хороший ремень.

— Слушай вот эту, — я уселся на валун и заиграл песню «В землянке», надеясь, что уж она-то растопит холодное русалочье сердце.

Музыка полилась, беря за душу и навевая воспоминания, дед очень любил эту песню, будучи фронтовиком. На словах «А до смерти четыре шага» захотелось плакать, но меня прервал голос Мирель.

— Всё? — она сощурила глаза и явно ждала, когда закончится песня.

— Нет, не всё! Что за бесцеремонность?

— Ты спросил, есть ли у меня песни, а сам опять начал играть свою тягомотину.

В данном случае назревал конфликт не только поколений и видов, а уже миров.