Зачем только дочке это понадобилось? Держать подальше от меня? Где – в плену?

Да в каком, к Хаосу, плену. Вот, значит, почему она не явилась посмотреть на наказание Геры. Хотел бы я знать, куда теперь понесет этих двоих – Войну и Мудрость… впрочем, что тут гадать – наверняка удалятся на край света и составят компанию Прометею.

Будь счастлива, дочь. Надеюсь, ты научишь Ареса получше сражаться на мечах.

– А во что веришь ты, Литос? В то, что моя дочь могла оставить тебя сейчас? Оставить Олимп сейчас? Оставить меня, попрать свое предназначение, свою мудрость и сбежать с этим… Может, ты веришь, что она полюбила его? Его?! Этого…

Выговорись, Разумная. Я тебе кубок вина поднесу – мне ли не знать, каково это, когда дети оказываются совсем не тем, чем ты их воображаешь. Словно зачарованный сундук с сокровищами: терпеливо годами складываешь в него то, что тебе дороже всего – чтобы однажды поднять крышку и обнаружить под ней клинок – вместо монет, свиток – вместо панциря, лук – вместо кубка.

Перечисли же – насколько это невозможно, пока я проникаюсь своей виной, слушая твои «Взбалмошный юнец… ни капли разума! Эти его выходки… Драки… Дерзкий… С Афродитой!! Она не могла, не говори мне, она не такая…»

Может, тебе и впрямь стоило родить ее из головы. Превратиться в льва, слопать какого-нибудь смертного. Не покупать у меня ночь – за шлем. Потому что это ведь моя кровь там, в венах у твоей дочери. Это она кипит и заставляет – обходить предназначение, попирать мудрость, влюбляться с одного раза и намертво.

Так что не обвиняй себя, Метида. Это не твоя вина.

– …поступить настолько неразумно!!

– Неразумно, - сказал я тогда, – и мудро. Кто знает, Разумная. Может, мудрость – не в том, чтобы разбрасываться советами и изрекать с глубокомысленным видом истины, которые все равно кто-то уже изрек до тебя. Может – она не в том, чтобы быть рядом с Владыками, лезть в войны и отдалять неизбежное. Иногда мудрее всего – держаться в стороне. Строить свой дом и защищать его. Зажигать очаги – спроси об этом Гестию, она расскажет. Может – наша дочь поняла что-то, что нам недоступно?

Метида, вцепившись в кубок с вином, смотрела потемневшими от гнева глазами. Ясно было – не верит. И не простит. Ни меня с моей кровью, ни Ареса, в котором – та же самая непредсказуемая кровь.

– В одном ты прав, – сухо сказала она, вставая. – Мудрость вовремя покинула твой дворец.

– Мудрость не всегда присутствует только там, где есть её богиня, – возразил я.

Она не обернулась от дверей – остановилась на миг, потом бросила: «Как и война» – и исчезла в коридоре.

День-жизнь вздрогнул, опомнившись. Пополз понемногу к старости-вечеру. Гикнул и подстегнул своих коней Гелиос в вышине. С удивлением, должно быть, глянул на лежащий внизу Олимп: что это там изменилось?

Немудрый Олимп. Лишенный войны.

И Клейма Кронида.

Правда, сам Кронид что-то прохаживается по саду, который ему в подарок насадила сестра-Деметра. Непонятно – то ли он яблочек покушать решил. То ли вдруг вообразил, что пора дышать полной грудью. Меч, как-никак, убрался от макушки. Не сорвалась с тетивы стрела, наведенная в спину.

Если Афина решилась держать Ареса подальше от меня и поближе к себе – я-то знаю, эта удержит… И значит – день не последний, и время из моей клепсидры не растеклось по полу, и может – еще даже не скоро…

Одно плохо: я в это не верю. Потому что знаю: Ананка там, за плечами, молчит неспроста. Неспроста – не получается вздохнуть полной грудью. Неспроста так и звучит в груди неумолчное «Будет».

Но если не Арес – тогда…?

– Хорошо, когда у тебя есть сын. Еще лучше – два сына. Или больше. Чтобы, если вдруг одного убьют, – можно было утешиться.

Под деревом сидела, раскладывая по холщовой сумке невиданные плоды, сгорбленная старушка. Бабуля-Хтония, какой помнилась мне по Криту. Так, будто она каждый вечер тут под яблоньками сидит. Внучка поджидает.

– Что, – спросил я почти весело. – Кого-то еще похитили? На колеснице, в танце, с зеленой лужайки?

Хтония подняла глаза. Оглядела с ног до головы. Поджала губы.

– День еще не закончился, пастушок. Может быть всякое.

– Что же тогда? Или пришла просто яблочком угостить?

– Я нынче выращиваю другие плоды, Кронид.

Плоды – алые, внутри посверкивают капельками. Кровь смешалась со слезами, влилась в красные сосуды, сияет зернышками изнутри…

Чья?

– Сегодня я погребла сына. Когда ты заточил других моих сыновей в Тартар… я молчала. Я думала: вдруг ты опомнишься, найдешь выход… Я решила родить еще. Мой мальчик… Офиотавр… никому не причинил зла. Но кто-то отобрал его жизнь. Кто-то из тех, кому самое место в Тартаре и кто еще не там… Кто-то из вас. Олимпийцев.

– Почему ты думаешь так?

В ее взгляде – в густой коричневатости распаханной нивы – ничего не поймешь. Там перемешаны боль и зола от сожженного кем-то тела мальчика-Офиотавра, беловолосого и голубоглазого, безобидного и улыбчивого. Там – алые цветы от его крови, упавшей на землю и проросшей деревьями – напоминанием.

– Я найду того, кто отнял у тебя сына, Хтония.

– Я не за справедливостью к тебе, Криводушный. Ты помнишь наш первый разговор? Когда ты говорил, что не будешь править. Что вызволишь моих детей… Уже после того, как ты воцарился, я должна была понять о тебе всё.

– Я освободил Циклопов.

- И взамен заключил туда других. Моих сыновей. Не воевавших с тобой сыновей. Веривших, что ты хочешь мира. Ты стрелял в них из лука, который получил от меня. И даже тогда я молчала. Когда ты построил свой Золотой век, полный лжи, как все, к чему ты прикасаешься. Я молчала и верила – что это тебе предназначено было стать Владыкой, стрелять из лука Неба… И только сегодня я спросила себя – не я ли впихнула тебе в руки твое предназначение?

Молчит сад, только сладко пахнут яблоки. Ветер овевает беззащитную спину пастушка-Владыки. Спину лучника, в которую так и нацелена стрела… или даже – несколько?

И не знаешь – откуда прилетит роковая.

– Что ты сделаешь? – спросил я. – Откроешь Тартар? Поднимешь своих детей на восстание, породишь чудовищ? Свергнешь меня?

– Отойду в сторону.

Фраза упала не шелухой – кованым бронзовым лезвием на кожу. Блеснули зеленью глаза матери-Геи.

«Я знаю, что грозит тебе и твоему трону… дворцу… Олимпу. Я знаю куда больше, чем знаешь ты – кого называют вездесущим. Не знаю только – не ошиблась ли я, отдавая лук Урана в твои руки. Поэтому я принесла тебе подарок, Кронид. Этот плод – чтобы ты помнил, чем оборачиваются слова, которые не держишь. Чтобы ты помнил о подарках, которые можно дарить и отнимать».

Кажется, она добавила еще что-то. Прежде чем ушла – гораздо тише, чем Метида, просто растворившись.

«Теперь есть только ты, Кронид. Да еще твоя Ананка».

Ананка молчала из-за плеч, пока я бежал по коридорам дворца. Открывал двери, пороги перепрыгивал.

Может, ей не было дела до пастушка, что когда-то прыгал по кочкам на Крите – а теперь вот так же по своему дворцу скачет. А может – тоже готовила мне подарочек. Из тех, которые можно давать и отнимать.

Я мог бы сразу позвать, но я бежал по коридорам – распугивая слуг, в свою спальню, как будто должен был увидеть собственное изголовье, чтобы окликнуть то, что проросло в кровь и в кожу, стало частью меня…

Позвал, влетев в комнату. Потом еще раз. И еще раз. Изголовье, столик, кресло с брошенным плащом…

Лук Урана не отозвался, покорный воле той, которая выплавила его из себя.

Легкого стрельчатого шлема-невидимки тоже не было видно.

Только невиданный алый плод одиноко лежал на столе – хранил тепло то ли слёз, то ли крови.

…смотри мне в глаза, смотри – я лечу вперёд.