я – всё ещё чудовище.

но твоё.

Kardemort

Чудовища не видят снов. Спросите Гипноса, сына Ночи. Спросите его сыновей – десяток тысяч снов-чудовищ на любой вкус. Спросите – они расскажут вам, что не приходят к своим.

Чудовищам достаточно памяти да прозрений. Еще – видений, порожденных стигийскими туманами, запахом асфоделей да дурманом Лиссы. В них, в этих видениях, будто в воде бездонного колодца плавают фигуры, касания, голоса…

– У чудовищ нет Судьбы.

– Да, сын Ночи. Нет Судьбы – но и им не избежать её…

Тянутся нити. Вяжутся в нерушимый узел. Золотая и железная. Железная и чёрная.

Железная и теплая, огненная.

– Попроси и стану… какой пожелаешь…

– Предназначение.

Нити других могут изменять цвет. Прерываться и раздваиваться. Нити чудовищ всегда однородны. От начала – к концу.

– Предназначение. Мы – орудия Мойр. Не просим. Не выбираем. Только исполняем.

– …потому что никто не попытался? Не быть орудием? Пойти против предназначения?

– Однажды я отбросил свой меч.

- Ты плохо пытался, сын Ночи. Может, если бы ты пытался получше, ты переписал бы судьбу.

– Как можно переписать то, чего нет?

– Кто тебе сказал, что речь о твоей судьбе, сын Ночи?

О чьей же тогда? Голос молчит, падает на дно незримого колодца с легким смешком. Оставляя гадать до бесконечности: кто знает ответ?

Клинок ли, тревожно молчащий под ладонью?

Вещая Мнемозина, прячущая глаза?

Геката?

Мойры?

Мойры сегодня были ленивы. Ножницы Атропос клацали, будто зубы блохастой собаки – редко, протяжно и тоскливо. И смерти попадались тягучие, однообразные: уснул на палящем солнце; перепил вина; задохнулся на любовнице; прихватило сердце…

Знойное марево стояло в воздухе: Гелиос гнал своих коней над самой землей, будто перебрал на какой-то пирушке.

Танат Жестокосердный подождал знакомого зова, сухой песни следующей нити – и не дождался. Тогда свел крылья, нагревшиеся на солнце, и неохотно шагнул в свой мир.

В последнее время мир раздражал больше, чем жара. Особенно Колоннский вход, возле которого воздух дни напролет звенел от хмельных криков и музыки и с которого в подземелье то и дело скатывался какой-нибудь перебравший гость: «Ой, а я это, я ж просто по малой нужде, думал, такая пещера удобная». Через Колоннский вход в свою подземную вотчину время от времени наведывался и выскочка-Кронид, который искренне полагал себя царем. Прохаживался, выпячивал грудь колесом – в окружении прихлебателей из собственной свиты и подземных прилипал. Качал головой: ага, вот тут в царстве порядок… и тут порядок… да и вообще, порядок в царстве, вот такой я замечательный Владыка!

Потом сразу же поднимался на поверхность – на нимф охотиться. Ходили, правда, слухи, что не только на нимф, но и на Афродиту Пеннорожденную, но Танат не прислушивался к трескотне.

Перед дверью дворца под ногами невнятно прошелестели перья. Белые. Дальше, у самой двери лежало что-то, похожее на заснеженный ком. Что-то воняло маковым раствором и полусонно бормотало:

– …никого не трогаю, лежу, обнимаю чашу…

В ответ на пинок ногой под белыми крыльями обиженно засопели, и явиласьзнакомая физиономия с расплывающимся фингалом. Фингал расплывался стремительно – будто спрут черное облако выпустил.

– Я по сравнению с тобой – красавец, – торжественно сообщил близнец, силой воли сводя глаза вместе. – Знаешь что? Пс… пс… Псейдон вообще говорил, что готов со мной породниться. Птмушта я тут самый-самый. И не то что ты. А Климен такого… нет, не говорил. И даже на свадьбу сына не зовет. И на казнь жены не зовет. Сволочь.

Маковые пары обильно смешивались с винными: близнец старался не пропускать ни одного пира у шутовского Владыки. На пиры к своему дружку, Климену Криводушному, наведывался не реже, так что бога сна в последние годы мало кто видел трезвым.

Прошел даже слух, что он теперь стал богом виноделия.

– Это он тебя? – спросил Танат, кивая на фингал. Близнец помотал головой.

– Псейдон. Я ему что-то сказал… или спросил… а, спросил, почему его на пиру не было, когда оглашали, что Кора за Ареса пойдет… а он мне в глаз, да!

Хихикнул и полез было под крыло – будто огромный лебедь. Потом тряхнул головой и пробормотал:

– А чего я тут лежу? А-а-а-а, Посейдон звал. Тебя, значит. На пир чтобы. Предупреждал – не явишься опять – разгневается.

Танат хмыкнул. Он не был ни на одном пиру Выскочки за все двадцать лет. Хотя Посейдон и звал – желал то ли доказать гостеприимство, то ли показать, что и бог смерти ему подчиняется, то ли наконец бросить вызов в лицо, потому что лицом к лицу Танат с ним не встречался со дня кронидского жребия. Каждый раз Выскочка гневался.

Но почему-то каждый раз не являлся ко дворцу Смерти – карать нерадивого подчиненного.

– Передай – много дел.

– …а я ему говорю – он у нас занятой, больше него разве что только я… пока всех покрошишь… то есть, покропишь… А он мне говорит – вот с таким бы породнился. Опять же, сестра свободная, Гестия… ну, за кого ее отдавать, не за этого же, с крыльями железными… к-куда?!

Пальцы, крепче камня, приподняли бога сна за шкирку. И заботливо отправили в полет – в воздух родного мира, легче перышка. Лети, белокрылый. Кувыркайся вместе с чашей, роняя белые перья.

У бога смерть много дел.

Шагнуть в освободившийся дверной проем, отрезать себя от щекочущего имени смешной блаженной богини, не думать, не представлять…

– Вот… – шепчут, улыбаясь, алые губы, веснушки искрятся – капли солнца на лице. – Дай руку, не бойся, не обожжет…

И огонек – рыжий, кого-то очень напоминающий, прыгает на ладонь, весело пляшет, изо всех сил машет ручонками: хайре, хайре, немедленно радуйся, я буду греть!

Пусть нельзя согреть – но все равно буду.

Зачем он взял его тогда? Зачем вообще пришел? Просто мимо по работе пролетал – глупая отговорка.

В первый раз, во второй раз, в десятый раз. Когда показывал ей Флегетон – наверное, тоже мимо пролетал.

И десять лет назад, когда слушал ее песни у костра.

И на прошлое новолуние.

Просто пролетал, просто делать было нечего, просто пришел…

Просто замерз.

Воспоминания лезли через край, не слушали сурового мысленного окрика.

Последние лучи солнца путаются в ярко-рыжих волосах, пламя перевивается с пламенем.

– Ой, как хорошо, что ты опять пришел! Смотри, у меня тут… вот. Деметра вырастила новый сорт фиников. Я люблю сладкое, ты любишь? Нет, куда ты, ты должен попробовать, вот…

– Меч разгневается на меня, богиня. Он недолюбливает, когда за него хватаются липкими пальцами.

– А мы ему ничего не скажем. И вообще, вон там очень хороший ручеек, там такая наяда красивая! И руки не будут липкими.

– Если вытереть их об наяду?

– Ты так смешно говоришь. Ой, у меня, кажется, пальцы к твоим перьям прилипли. Они же у тебя железные, разве нет? Перья. Они же не могут прилипать?

– Не могут. А прилипают.

– Слушай, мне кажется, эти финики какие-то очень уж липкие. Они, конечно, на вкус будто мед… но они и вообще будто мед. По-моему, мы теперь с тобой тоже будто мед. За нами, наверное, пчелы теперь будут гоняться. То есть, я, конечно, совсем не против, они очень красивые! Но вот для тебя это будет как-то странно, да?

– Для меня будет все равно, богиня. Я могу обрядиться в светлые одежды. Могу явиться к умирающему с полной корзиной фиников – и все равно…

– …тебя точно нужно немножко постирать. А со светлыми одеждами и финиками – ты правда пробовал?!

Крыльев коснулся сквозняк. Ледяной, стылый. Выдрал из ненужного, лишнего воспоминания, колыхнул пряди волос вдоль стен коридора. Подплыла тень белоголового мальчика – взглянула вопросительно и пусто.