— Она твоя дочь, — тихо донеслось до Макарии из-за спины, — ты зря пытался защитить ее от этого.

Отец молчал, и в молчании было все, что должно было быть — и что будет дальше: поездки на черной колеснице; и тренировки в зале («Отступи! Взмах! Уходи от удара! Открылась сбоку!»): и немногословные вечера на берегу ревущего Ахерона, и визиты во дворцы к подземным; и пиры, на которых она помогала встречать гостей; и мимолетные разговоры взглядами — обо всем, от Титаномахии до участей теней…

И тонкая намеченная тропка, уводящая к судьбе, которая наверняка была предсказана давным-давно неведомой прорицательницей, ныне давно умершей (иногда она снилась Макарии, почему-то всегда в виде девочки со светлыми, затуманенными видениями глазами). К тронному залу, в котором соберется гудящее от волнения царство. К дню выбора («Цветами будет повелевать?» — «Да нет же, целить!»)

К певучим словам, за которым — пропасть подземных смыслов.

— Танат Жестокосердный, я вызываю тебя! ***

* * *

Пляски начались давно и основательно. Макария слушала песни, смотрела на танцы. Улыбалась мягкой улыбкой, думая о своем — она к этому давно привыкла. Кажется, она сейчас еще что-то сказала Афродите. И пошутила о своей брачной ночи с Гебой.

Фигура ее жениха отчетливо выделяется среди олимпийских гостей. Потому что гости его сторонятся. И потому что смерть должна быть одинокой. Ей повторили это три тысячи раз, и всякий раз нарывались на недоуменное пощелкивание золотых ножничек в ответ — мол, а они как же?

Танату пришлось обрядиться в белый хитон — традиция — но кажется, что хитон все время старается посереть в тон стенам. В русых, мертво текущих на плечи волосах — свадебный венец, ничуть не оживляющий бледности лица.

На золотом поясе зловеще покачивается черный клинок.

Суженый ловит ее взгляд, делает скользящий шаг — и оказывается рядом меньше, чем за мгновение.

— Сбежим? — весело предлагает Макария, не обращая внимания на то, как бедная Марпесса давится вином от такого пренебрежения традициями. Хотя, может, оттого, что это Танат стоит в двух шагах. — Тебе на сегодня уже хватило.

Холодные пальцы скользят по щеке, касаются подбородка.

— Я украл дочь своего царя и внучку Зевса. Я могу потерпеть нескольких чужаков в своем доме.

И сумрачно смотрит на Гипноса, который как раз…

— Гермес, допивай быстрее! Была у меня теория, что если Убийца наденет белое — у нас тут своды рухнут… о, видишь… ик! Все уже качается!

— Ага, — насмешливо шепчет Макария, наблюдая, как олимпийки быстро вплетаются в круг танцующих — только бы рядом не стоять, — потерпеть, чтобы потом сполна насладиться законным трофеем.

В серых глазах вспыхивает опасная смесь голода и нетерпения. Макария чувствует, как отзываются алым огнем щеки.

— Только не целуй меня сейчас, — говорить вслух неудобно, но с другой стороны — если высказывать то, что в глазах, это уже совсем неприлично. — Иначе мне придется стащить шлем у отца и использовать его с фантазией.

Уж Танат-то понимает, что это совсем не шутки. С Макарией вообще сложно разобрать, что шутка, а что нет. Наверное, думает Макария, у бога смерти немного страшных воспоминаний, но то, как я потащила его к Владыкам после нашей первой ночи — занимает среди них место.

Отец тогда смерил взглядом, полным тяжкого предчувствия, и приподнял бровь. Мать увидела припухшие губы дочери и поднялась с кресла, уронив вышивку. Танат каменел за спиной, кажется, готовясь закрывать Макарию собой от родительского гнева.

— Я думаю, присылать сватов уже не надо, — тихо засмеявшись, сказала царевна, — понимаешь, мы немного увлеклись… в общем, осталось совершить обряды.

— Убийца… — прошипел Аид таким тоном, что Макария вздрогнула и раздумала смотреть отцу в глаза.

И почти физически ощутила, как в ответ черноте гневного взгляда ударил серый — клинком.

— Невидимка. Я, сын ночных первобогов, клянусь тебе Стиксом: я буду беречь твою дочь. Какого выкупа от меня ты хочешь?

Аид дернул углом рта — мол, какого выкупа, если она уже тебе жена. Персефона молчала, глядя на дочь.

— В чем поклянешься ты? — спросила потом тихо.

— В верности выбора, — прозвучало в ответ с ручейковым смехом.

В воздух наконец взлетают цветы. Пир-оборотень подходит к концу — двое смертей идут по коридору из гостей, осыпающих их зерном, мелкими драгоценностями и цветами, скончавшимися блаженной смертью. Пальцы — кованные в подземных горнилах и тонкие, хрупкие — сплетены, шаги выверены, и взгляд Макарии выхватывает лица — с натянутыми улыбками, бледные, олимпийские, заплаканное — бабушки, взволнованное — матери, дружелюбные оскалы подземных…

— Время… — углом губ шепчет Танат: хорошо, когда жених читает тебя без слов.

Макария поднимает глаза от цветочной дорожки, которая вывела, куда следует. Ловит взгляд, которого дожидалась весь вечер.

«Люблю, — говорят глаза отца, — горжусь. Моя дочь».

Дочь весны и небытия, цельная и объединившая в себе невозможное; навеки подземная, обреченная большую часть жизни пребывать на земле, чтобы дарить блаженное умирание, — улыбается в ответ.

Взглядом.

— Ей пошла бы любовь, — вполголоса заметила царица. — Афродита прочит ее в жены своему сыну — Эроту. Тот совсем зачах после ухода Психеи, но Киприда полагает, что сможет заменить ее…

Стигийские жмурились: тронный зал к церемонии осветили слишком ясно. Пламя полыхало в золотых чашах, любовно обвивало колонны, решительно отвоевывало себе куски тени, терзало непривычные глаза.

Вошедшая Ламия громко споткнулась, зацепившись обо что-то копытом. Царь не повернул головы.

— Разве твоя мать не жаждет заполучить ее в помощницы?

— Этого не будет, — спокойно возразила ему жена. — Макария не слишком-то любит цветы. Считает их скучными… Говорит: только в волосы заплетать годятся.

В отдалении настойчиво взвыли три перерезанные мойрами нити, и тот единственный, кто слышал этот зов, едва заметно пошевелился слева от царского трона, притронувшись кончиками пальцев к рукояти клинка.

— Скоро, Убийца, — тихо обронил Аид. — На церемонии должны быть все.

Орфей, примостившийся на серебряной скамье, перебирал струны призрачной кифары.

— Думаешь, она возьмет свободную стезю? — прошептала Геката царице, рядом с которой стояла. Это всколыхнуло тишину: по залу пронесся взволнованный стук когтей, зашуршали крыльями Керы, кто-то из Эриний прошипел: «Ставлю свой бич!». Гипнос, паривший под потолком, принялся доказывать, что юная Макария вполне могла бы вызвать на поединок кого-нибудь из богинь Олимпа. «А что? Если она Геру, скажем, победит — то Громовержец только обрадуется! Или вот есть Геба, да и Артемида там уже засиделась в Дюжине…»

Возьмет свободное или бросит вызов? — зал мгновенно раскололся на два лагеря, скалящих друг на друга множество клыков.

— Я пока ничего не думаю, — с легкой насмешкой отозвалась царица. Медный локон выскользнул из высокой прически, сполз на лоб, но Персефона не торопилась убирать его. — Потому что успела изучить дочь.

Судьи подземного мира на своих скамьях хранили достоинство и молчание, только полненький Радамант с лукавым видом крутил усы. Хотя он всегда их крутил — вгоняя этим в дрожь судимые тени.

Та, кого все ждали, вступила в зал неожиданно: гостьей.

Легким ветерком весны вплыла в зал, ступая уверенно, но без малейшего величия. Зеленый хитон перехвачен под грудью вышитым пояском, в простой, девичьей пока прическе — цветки граната, головка лукаво наклонена: ждали?

И Орфей под почтительное аханье в свите завел сильным голосом о красоте, какую не видать и Олимпу, о том, что — внемлите! — нынче день, когда дочь Аида Гостеприимного и Персефоны Прекрасной достигла совершеннолетия и делает свой выбор…