— Согласен, — ответил я.

— Тогда первое тебе как расширенному комэску — не на завтра, на впредь. — Трофимов ткнул карандашом в синюю кромку у северной окраины города, постучал по ней дважды, оставляя метку. — Полк разворачивают на город. Сухая Мечётка, заводская окраина: там наши и немцы в обнимку — балки, завод, дым. Земля будет просить авиацию, а где у неё свои, а где немец, с воздуха не вдруг разберёшь. Готовь эскадрилью к другой работе, загодя. В степи ты бьёшь по тому, что идёт к фронту. Над городом рискуешь ударить по тем, кому идёшь помогать.

Он отпустил меня. Пару Морозов — Сошников, ту самую строку, которую я весь вечер нёс к нему как довод, доводить мне предстояло теперь не в степи, а там, у завода, в дыму, где своих от немца сверху отличишь не сразу. Степные привычки и впрямь надо было вычёркивать загодя.

За неделю над городом изменилась не душа — изменился наряд.

В наряде у меня стояли теперь не степные колонны, а кромки: «подавить огневую точку», «миномётная батарея в балке», «автоматчики у насыпи». Карту участка переклеили: степной квадрат сменился городской мешаниной — завод, посёлки, балки, рельсы, отметки своих и немцев так близко, что между синим и красным карандаш не всегда проходил. Эрэсы стали беречь: там, где свои в полусотне метров, реактивными не бьют — снимают цель пушкой, с короткой дистанции, по тому, что различишь в дыму. Зато пробоин стало больше: над балками и заводскими корпусами зенитка выскакивает поздно, из дыма, в упор, и уйти от неё некуда — внизу не степь, внизу город. И ориентиры у тракторного, по которым мы заходили первые дни, к этой неделе почернели. Завод горел и всё ещё работал: из цехов, мимо пожаров, прямо в бой уходили неокрашенные танки — на тот же северный участок, что мы прикрывали. А корпуса вокруг меняли очертания от вылета к вылету: то, что вчера было трубой, сегодня было обломком трубы.

За эту неделю мы уже отбили у города несколько таких заявок — огневую точку у водокачки, пулемёт в подвале, миномёт за насыпью. Каждая стоила больше пробоин, чем степная колонна, и за каждую я первым делом звонил на передовой пункт: где свои.

В середине сентября нас подняли по заявке на Сухую Мечётку.

Сухая Мечётка — балка на северной окраине, у самого тракторного. Не степной овраг, как у Котлубани, а городская щель, заваленная тем, что натаскала в неё война: битый кирпич, остовы машин, обломки. По балке держалась наша пехота — северный участок, прижатый к Волге, тот, что стоял тут с конца августа и не отходил. Немец давил по балке миномётами с дальней стороны, и пехота просила их снять: без миномётов она бы продержалась, а с ними — нет.

Перед вылетом я связался с передовым пунктом — по телефону, со стоянки, как научился за эту неделю спрашивать первым делом.

— Свои у вас где? — спросил я.

— Наши по ближнему скату балки, немец по дальнему, — ответили с пункта. — Между скатами местами полста метров, местами меньше. Цель — миномёты за дальним скатом, у развалин. Обозначим дымом. Только дым у нас один на всех, и его сносит, так что смотрите сами.

Голос в трубке был сорванный, без сна, и за ним, в мембране, бухало — по балке клали мины прямо сейчас, пока мы говорили. Тот, кто меня наводил, сидел под этими минами и просил снять их с себя; промахнись я в его сторону — снимать будет уже нечего.

Полста метров. Я знал, что это значит с воздуха, на скорости, в дыму: чистой линии не будет, обещать её мне никто не может, и бить я стану не по карте, а по тому, что увижу сам, — или не стану.

Город встретил нас дымом.

Мы вышли к северной кромке города на шестистах: выше незачем, ниже нельзя. Подо мной лежало то, что неделю назад я ещё не умел читать, а теперь читал через раз. Тракторный завод, огромный, в дыму и пожарах, с проломленными крышами; за ним, ближе к нам, посёлки в сплошных воронках; балки, перерезавшие окраину; рельсы, насыпи, водокачка. Передний край тут не был линией. Он был зоной — полосой развалин, где свои и немцы сидели вперемешку, дом через дом, скат через скат, и с шестисот метров, в дыму, понять, где кончаются одни и начинаются другие, было нельзя глазом. Только по ориентиру — если ориентир видно.

Ориентир я искал и не находил. Дым от завода стелился по всей окраине, и тот сигнальный дым, что обещала земля, в этом большом дыму терялся: где сигнал, а где горящий цех — не разобрать. Внизу всё было одного цвета, серо-бурого, в воронках и обломках, и линии фронта, той, что на карте шла чёрточкой, тут не было — была каша, и читать её сверху, в дыму, на скорости, не получалось.

— Михаил, смотри за хвостом и за верхом, — окликнул я заднюю кабину. — Тут не степь. Снизу по нам из каждой дыры могут.

— Смотрю, — отозвался Ковальчук. И тут же, другим: — Командир, слева под нами вспышки, частые, по балке. Не по нам — ниже. Похоже, миномёты.

Вспышки он разглядел раньше меня: со своего места ему вниз и вбок видно то, чего мне с боевого курса не видно. Я довернул, нашёл балку, нашёл вспышки у дальнего ската, у развалин, — там, куда указала земля. Миномёты били оттуда. Но в полусотне метров ближе, за гребнем, должна была лежать наша пехота, и её я не видел совсем.

Я завёл группу на балку.

По степной привычке — той, что Трофимов велел вычеркнуть, — тут полагалось сойти эрэсами по вспышкам и накрыть всё разом. Эрэсы у нас были. Цель была. Я вывел машину на боевой курс, поймал дальний скат в прицел. Большой палец лёг на кнопку эрэсов; цель была подо мной, вспышки били — бей. И я не нажал.

Полста метров. РС ложится не в точку — разлётом, в десятки метров, и в этой балке, где гуляет дым и где я не вижу, за каким гребнем лежат свои, он мог накрыть не немца, а тех, к кому я шёл. Своих я не видел. Полотнищ не видел. Я видел вспышки миномётов — и не видел в полусотне метров от них пехоту.

— Сброс отставить, — бросил я в эфир, уже сойдя к четырёмстам, уже на курсе. — Всем. Эрэсы не бросать. Иду на круг.

Я увёл шестёрку с боевого курса вверх и вправо, не сбросив ничего. Группа штурмовиков прошла над целью и не ударила — потому что командир не прочёл линию. Внизу по нам уже била зенитка, проснувшаяся, как тут всё, поздно и в упор; на круге мы теряли время и подставляли бока, и каждый лишний круг над городом — это лишняя пробоина, а то и хуже. Но ударить вслепую по балке, где в полусотне метров наши, было нельзя. С боевого курса дальний скат мне закрывало дымом; вспышки на круге держал Ковальчук — ему сверху-вбок было видно вниз, в балку, и он диктовал в наушник: «Бьют по-прежнему, у дальнего ската, левее развалин». По его докладу я и водил круг. Я держал его и давил передовой пункт по радио:

— Я над вами. Миномёты у дальнего ската нашли. Своих не вижу — дым. Дайте рубеж точнее. Ракету, что-нибудь — где ваш край.

Сорванный голос ответил не сразу: в наушниках сперва бухнуло — два глухих удара подряд, мины ложились прямо на него, — и только после них пришли слова. «Понял. Ищем ракеты, у нас не густо». Он говорил из-под того самого огня, который я пришёл снять, и тратил на меня секунды, которых у него не было.

Круг над городом — не степной круг. В степи его водишь широко, низко, прижимаясь к земле; тут, над балками и корпусами, не разведёшь — а зенитка, что выскакивала из дыма, теперь знала, где нас ждать. По Гладкову на втором витке прошло; он доложил коротко, что держит, что по плоскости. По семёрке на третьем стукнуло по хвосту — мелко, Ковальчук доложил, что цело. Я водил шестёрку над целью, не сбросив ни эрэса, и платил за это пробоинами, и знал, что плачу, и всё равно не сбрасывал. Сбросить вслепую было дороже. Где-то внизу, в полусотне метров от миномётов, в развалинах лежали люди, к которым я шёл, и накрыть их своим же залётом было единственное, чего я тут не имел права ни при какой зенитке.

Никто из шести не сбросил — ни Захаров, ни Гладков, ни Бабенко. Они кружили за мной над балкой, под зениткой, с полными консолями, и не разряжали эрэсы в землю, хотя проще было ударить и уйти. Команды не было. Они держали.