У Ананки Судьбы больше нет времени. Она слепнет, отворачивается – и стремится прочь.

На Флегры. К своему любимчику.

* * *

Ананка не умеет улыбаться. Улыбка несёт в себе то, чего она не приемлет: обещание лучшего. Тепло, свет. Неуловимое обещание – всё будет хорошо…

Судьба, вращающая ось мира, сотканную из миллионов иных судеб, знающая всё о неотвратимости, точно осознаёт: хорошо уж никак не будет. Всё будет… как следует.

Потому она умеет усмехаться, ухмыляться, дарить насмешливые смешки из-за плеч – своим любимчикам. Заливаться зловещим хохотом, хихикать и хмыкать, фыркать и скалиться…

Улыбаются легкомысленные глупцы, у которых остается надежда.

Ананка же стремится надежду убить. Во всех и всегда.

Особенно – в тех, кого выбирает избранниками.

– Мне рассказать тебе сказку, маленький Тартарид?

Фыркнул. Прищурился чёрными глазами туда – на кострища, возле которых весело пировали братья над новой добычей. Откинулся спиной на холодный камень, как на трон, сделал разрешающий жест – послушаем…

– Вначале был только великий Хаос – бескрайний и всемогущий…

Старая, бесконечная сказка вьётся ровной, непрерывной нитью, выпрядаемой бережными пальцами. В ней беснуется Уран, свергнутый своим наследником. Крон – свергнутый своим наследником. И еще один – тоже свергнутый своим сыном, тоже пораженный безжалостным пророчеством…

– Как так получилось, а?

Губы остроскулого юноши складываются в улыбку – он отлично умеет улыбаться, не то что вечная собеседница…

– Что, маленький Тартарид?

– Его свергли – и он не в Тартаре. Он потерял трон – и не канул в забвение. Ты говорила – он Владыка?

– Был. Он был лучшим из Владык Олимпа, а теперь вот…

Голос Ананки обрывается – словно она не знает продолжения. Бог? Царь?! Чудовище?!

– Ты говоришь – он правит подземным миром. Он – замок для моего отца, который я должен отомкнуть.

В голосе – веселое предвкушение: чего уж легче! Притащится Владыка, ударит своим владычьим оружием – не подозревая о способности Гиганта впитать удар и обратить его против соперника, о способности бить самим соперником… чего уж проще!

– Да, маленький Тартарид. Но в нем всегда было больше. Больше Владыки. Больше смертного. Больше…

Осекается Ананка – ловя себя на тревоге в голосе. Непонятно – что и тревожит, колет мелкими иголочками. То ли это «больше», то ли воспоминание – оружие должно быть одно, верно ведь?! Как же он там дальше говорил, этот Кронид?

– Так почему ты не вмешалась?

Алкионей, Погибель Аида, задумчиво свивает и развивает черные кольца, которые заменяют ему ноги. Весело любуется упругими мускулами.

– Ты говорила – когда Крон стал копьем над миром, ты испугалась. И вмешалась. И с Ураном тоже. Почему тогда так медлила с ним?

– Потому что у него все было слишком правильно, – шелестит едва слышный ответ Ананки. – Правильно началось. Он так верно шел. Он не пытался возненавидеть свою Судьбу – он принимал ее. Он не пытался… переписать… И мне нечего было бояться.

Ей не нужно было делать его своим любимчиком, воспитывать согласно своей воле – он сам следовал написанному. Сел на трон, как и задумывалось. Сотворил Золотой век.

Он, правда, выбирал не то, что было написано ярко. Брал самые размытые, почти невидимые строки – как с пророчеством и сыном, которого он отказался глотать.

Потом только вмешалась эта девчонка со своим танцем – и он шагнул не так и не туда, а его наследник тоже спутал нити, но и это было нестрашно, это все было в ее свитке – даже черные воды Стикса…

Тогда она поняла – с этим избранником покончено: Стикс не отпускает. И заговорила с другим – остроскулым и черноглазым, подраставшим на Флеграх лучником…

Потом строки того, другого, пропали. Вырезанные переломанным клинком.

– Его Судьбу не переписывали при рождении. Переписали случайно. Не желая этого. Бог смерти, которому вздумалось из благодарности переломить свой клинок. И теперь он стал – мечом над этим миром, мой маленький Тартарид…

– Меч против стрелы, – он смеется радостно, и его пальцы легко отпускают воображаемую тетиву. – На кого же из нас ты ставишь?

– На тебя, маленький Тартарид. Я всегда ставлю на тебя.

Погибель Аида, юный Алкионей кивает небрежно и гордо – мол, разве мог быть ответ другим?

Не подозревая, что Судьба там, за его спиной, усмехается улыбкой, отдающей желчью и полынью.

Ибо вездесущая Судьба никогда и ни на кого не ставит. Она побеждает в любом случае, потому что победитель все равно выполняет ее волю. И побежденный выполняет ее волю – таков круг жизни…

Может быть так, что лук Урана победит в этой схватке Серп Крона, и Погибель Аида оправдает своё имя – и гиганты воцарятся над миром, пока не придет новый любимчик.

Может быть так, что Серп Крона скажет свое слово – и Алкионей ударит в ответ всей мощью. Ударит – своим противником, и тогда не останется ничего. Ни Аида, ни Алкионея, ни Флегр, ни безумцев, которые собрались развязывать войну.

Может случиться и так, что Кронид сумеет остановить Серп, одолеть свою Погибель… и тогда всё равно убьёт лишь ту Судьбу, которая стоит перед ним – не допрыгнув до настоящей, которая ось мира вращает…

В любом случае – исход один, как бывало при всех битвах.

Пальцы остроскулого лучника тихонько гладят тишину – та напевает, и ее песня похожа на песню Судьбы за плечами.

Это песня о том, что войны на самом деле никогда не заканчиваются. Как сказки. Потяни – а следом прицепится, потянется, потащится следующая, одна за одной, пока у тебя хватит дыхания… И всегда будут те, кто стал над этим миром – мечом, стрелой, копьем… Будут и те, кого она делает щитом.

Опасные выродки, которые могут переписывать ее свиток и которых она стравливает между собой – и кто-то всегда умирает, а кто-то побеждает до следующего раза…

Не понимая, что на самом деле их победа – то же поражение.

Побеждает всегда Судьба.

Ибо любой ваш шаг – неотвратимость.

Ибо она – в любом ударе и в любой победе.

Ибо она – над всеми.

Я – сто тысяч обличий, и каждое – скалится жутко,

Я – сто тысяч смертей, и никто не узнает пощады.

Я паскудно дерусь. Помнишь, Мечник? Молчите! Минутку!

Подождите меня. Мне вернуться еще будет надо...

Анастасия Порсева

Надеяться умеют дураки. Мудрецы не умеют вовсе.

Мудрые хорошо знают, как глупа и опасна бывает надежда. Коварнее ядовитой змеи: подкрадется, ужалит, породит бессмысленную веру – а вдруг…

Мудрые понимают, что жизнь бессмысленна, упорядоченна и закономерна и всё равно придет к единому итогу.

И только глупцы могут верить в то, что впереди их ждет что-то светлое – когда ждет нас лишь то, что написано.

Ананка-Судьба была мудрой. Ее сестра – нет.

Но иногда мудрые промахиваются. А глупцы дожидаются.

Потому что Ананка несёт – Неотвратимость и предсказуемость, а через это – Гармонию.

А Надежда несёт лучшее и через это – возможность дождаться.

– Я ничего не знаю о Надежде, – щурятся из воды глаза того, другого. У которого все так неправильно началось и неизвестно чем кончилось. – Только что я убил её однажды.

Там ещё много чего есть, в этом взгляде. Долгий путь – извилистый и иной, и шепот за плечами, и бесконечная линия памяти, которую он чертит острием меча по песку – непохожая на мою линия.

И вопрос. Вечный.

– Ты сам-то уверен в том, что у тебя всё закончилось правильно?