Потому что Судьбу просто так не убить.

– Никто из них не сможет убить Судьбу – потому что всё написано в её свитке, – шепчут белые губы титана. – Погибнет Аид или Алкионей. Или даже Флегры. Или даже всё… её свиток уцелеет.

– Мой муж найдет способ сжечь его, – звучит непоколебимый ответ.

– Нет, – шепчут в ответ губы пророка, – он лишь сотрет все строки до единой. Ось – это трон, который никогда не остается пустым. Над богами, над небом – над всем должно быть что-то. Рука. Правление. Даже если они сотрут ее для себя… убьют ее для себя… для иных она останется.

– И ты боишься, – говорит зеленоглазая. Которая, кажется, забыла – что такое страх. Может быть, потеряла, пока кто-то смертный бился в агонии на ее руках, истекая кровью из горла.

– Я боюсь. Потому что вещим дано видеть лишь самые яркие нити Мойр… самые яркие нити в свитке судьбы. Если же мы не видим будущего…

Молчит Япет – в молчании безысходность. И Прометей молчит, понурив голову – за ним упрямство. И царица подземная тоже молчит – смеется только одна Ананка.

Потому что в ее свитке написано всё. И Судьбу просто так не убить.

– На что же вы ставите? – тихо выговаривает наконец Персефона. – На то, что не станет вас? Не станет всех бессмертных? Родится новая Судьба в небесах? Или новая вера?

И кивает, читая в глазах оставшихся титанов – время любых ставок прошло. Осталось только надеяться.

– Мы подсказали Зевсу исподволь, – говорит Япет, тяжко поднимаясь. – Думали оправдаться – ведь он не гневался бы, если бы ее выпустило его творение.

Его творение – Пандора – стоит тут же, в дверном проеме. Кривит губы – сейчас ка-а-ак разразится: «Ну и что, разочек, что ли, посмотреть нельзя было? И вообще, я только тронула эту крышку – а оно как полетит!»

– Но она не вышла, – устало говорит титан Япет. – И она молчала. Пока не назвала имя.

Царица подземного мира кивает – верно, верно. Я знаю, чье имя назвала та, которая там.

Делает шаг. Скользит всё ближе, ближе, будто зачарованная музыкой змея. Не замечая, как отворачивается и выходит из собственного покоя вещий Япет, как, вздыхая, подается в другую дверь Прометей, как оттаскивает Эпиметей от дверного проёма свою любопытную женушку…

Пальцы скользят по теплой глине – будто внутри пифоса живёт трепетливое, горячее сердце.

Кому говорить с мертвыми – как не царице подземного мира. Кому воскрешать увядшее – как не богине весны?

Голос изнутри кажется надтреснутым – будто трутся друг о друга глиняные чешуйки. Будто шепчет – узница – сломленная… состарившая до поры.

– …была красавицей, как ты… любила огни вот зажигать, цветы выращивать… танцевать на лужайках… А с сестрой… мы с ней должны были сменять друг друга. Сменять… опровергая и дополняя… Как Ночь и День. Хаос и Гармония. Смерть и жизнь… Только ей было мало. Она говорила – слишком много Хаоса во мне. Она боялась – вдруг я забеременею новой верой… И тогда она лишила меня силы. Она…

– Лишила тебя тела, – шепчет Персефона, и шепот оборачивается давним знанием: когда бессмертного – пусть даже того, кто древнее титанов – лишают тела, он может лишь спать… почти не заговаривает… и он бессилен.

– Лишила меня тела – и меня не стало в этом мире. Остались… части, – сухой шепот тревожно царапает сердце. – Но и части меня были убиты её слугами. Её… любимчиками.

Там, под глиной пифоса колотится всё реже и реже. То, что было подобрано однажды игравшим на берегу моря Прометеем. Было спрятано его осмотрительным отцом – под грудой болезней и бед, чтобы не заметили посланцы Ананки.

Последняя часть, не ушедшая из этого мира.

– Лишь отголоски мои в этом мире… – тихо, угасающе стучит там, под пальцами. И вспоминается давний сон, и над пифосом на миг встает изглоданная, измученная тень с язвами на ногах. Беспомощно тянет руки, шепчет: мне холодно, мне холодно, так холод…

– Ей же холодно!

Когда маленькая богиня успела выйти из пламени очага? Когда успела прислушаться – к тому бессильному, что таится там, за стенками пифоса? Теперь вот шепчет возмущенно, что как же так… ее же нужно согреть, а то она совсем погибнет…

– И вообще, я тебя ищу, а то там брат… с Серпом этим… на Флегры… тебе нужно скорее туда, иди же! А я тут…

И хлопочет, и зачарованно смотрит на пифос, в котором будто бьется пойманная, замерзшая птица – хочет на волю, только вот страшно, озябли крылья…

Кажется – маленькая богиня забыла обо всем. Готова прижать пифос к груди, вновь шагнуть в пламя очага.

Да, да, – кивает Ананка за плечами. – Это очень правильные строки. Так написано во множестве вариантов: ты шагаешь в очаг, маленькая богиня. Раздираешь свою сущность, распыляешь ее – и божественную силу отдаешь тому, что притаилось внутри очага. И оно тоже распыляется и раздирается – на тысячи, миллионы очагов, и входит в каждый дом смертных. Так, маленькая богиня. Я умру для тебя – так написано в нашем с тобою свитке. Ибо твое воплощение отныне будет для меня чуждо… Но это ничего – потому что и над очагами будет стоять Ананка Неотвратимость. Потому что меня не убить теплом в очагах.

Ананка даже напрягается – как перед прыжком, будто собирается в пламя вслед за рыжеволосой богиней.

– Стой, Гестия.

Они останавливаются обе – и обе смотрят с одинаковым недоумением.

– У тебя есть муж. И потому ты сейчас должна уйти.

– Но… а она?

«Но… а строки?» – шепчет Ананка из-за плеч рыжеволосой богини.

– Назвала не твое имя.

Губы Персефоны трогает улыбка. Легкая – такая, которой пугается не только Гестия.

– Но… у тебя же тоже муж. И он… сделает такое, что…

Гестия пугливо жестикулирует. Пытается изобразить – там, на Флеграх, будет что-то страшное, и потому туда должна идти ты. Пока не началась… вечная зима для всего и вся. После которой ничего нельзя будет согреть.

Твоя судьба – стать рядом с ним, остановить его руку, а моя – прижать к груди этот кувшин и шагнуть в пламя…

Только вот медноволосая царица, игриво улыбаясь, меняет судьбы местами. Раз-два – и наклоняется к жене смерти, кладет ей руку на плечо и шепчет:

– Да. У меня там муж. А муж и жена – единое целое. Как день и ночь. Хаос и Гармония. Смерть и жизнь.

Умолкает – а отзвуки голоса продолжают биться там, под древней глиной. Выстукивают – замирающим сердцем.

Лук… и стрела.

Зима и весна.

Судьба и…

Погасают отзвуки – словно испугавшись Ананки, которая пока еще жива и царствует в покое.

Которая шепчет – будто бы губами маленькой рыжеволосой богини.

– Я не понимаю…

– Иди, - отвечает ей царица подземного мира. – Иди, грей. Я тоже буду греть. По-своему.

И маленькая блаженная подчиняется несокрушимой воле в голосе у Персефоны. Торопится на Флегры, бросая на прощание через плечо пугливый взгляд. На пифос. Потом в огонь. Потом на Персефону.

Будто одно теперь предназначено для второго, и все вместе – для третьего. Будто можно – только и только так…

– Ты… думаешь, это твоя Судьба? Да?

Персефона не отвечает. Садится возле пифоса на стул, с которого незадолго до этого поднялся вещий, осмотрительный Япет. С усмешкой смотрит вслед Гестии, жене смерти.

А в очаг, на огонь, почему-то совсем не смотрит. Будто вовсе не собирается туда шагать.

Будто знает другой способ. Или другие строки.

Только пальцы выписывают что-то по испещренной трещинами глине сосуда – прощание? Нет, рисуют что-то наподобие едкой, страшной улыбки.

Или серпа.

Губы же шепчут совсем другое.

– Нет, я не думаю, что это моя Судьба. Я… надеюсь на иное.

И словно от этих слов трещины под пальцами царица подземной становятся всё шире, шире…

Вот только Ананка-Судьба не видит того, что открывается в этих трещинах.