Я постоял ещё. На западной кромке поля, у самой опушки, кто-то собирал в кучу обрывки — после посадки полетели какие-то куски с третьей машины, не мои. Прокопенко руководил издалека, не подходя. Ему сейчас было не до этого.

Похоронка пойдёт через канцелярию полка. Стандартная, по форме: фамилия-инициалы, звание, обстоятельства гибели — «погиб в бою». Бумажка дойдёт до Колывани через две недели или три, как положено.

Но сначала, до бумажки, — письмо. От своих. От тех, кто видел.

Я не знал, что в нём напишу. Но я знал, что напишу его сегодня.

Я постоял ещё. Потом провёл ладонью по лицу — на ладони осталось чёрное, масляное, я не вытирал в воздухе.

Прокопенко появился у угла капонира.

— Командир. Идите к себе. Машину я к утру дам.

Я кивнул.

— Спасибо, старшина.

Он посмотрел на меня. Потом отвернулся.

Я взял шлемофон с бочки, прошёл мимо стоянки 3-й эскадрильи. Их машины стояли по сторонам полосы — в строю осталось семь, восьмая ещё с восемнадцатого числа на ремонте у Прокопенко. Никто из лётчиков 3-й мне навстречу не попался. Слух о Котове ушёл вперёд меня. Я знал это, потому что дежурный у входа в землянку моей эскадрильи увидел меня и шагнул в сторону, не сказав «здравия желаю», как обычно говорили. Просто отступил.

В землянке эскадрильи горела одна керосиновая лампа. Жорка сидел на нарах, гармошка лежала рядом — закрытая, с застёгнутым ремнём. Он не играл и не делал вид, что собирается. Беляев сидел в углу за своим столом, перед ним был открытый журнал, но он не писал. Я заметил, что страница перед ним была пустая — ни одной строки за весь день. У него за столом так бывало раз или два за всё время моего пребывания в полку: журнал ждал, а Беляев не подходил, потому что то, что туда нужно было записать, ещё не легло в голове в нужный порядок. Кравцов сидел у двери с блокнотом на коленях. Тоже не писал. У Кравцова на блокноте была первая строка, и больше ничего; я видел отсюда край листа.

Никто не сказал мне ничего.

Это и было правильно.

Я постоял у двери, посмотрел на Жорку. Он не поднял головы. Гармошка лежала рядом с ним, как живое существо, которое сейчас не трогать. Я снял ремень, поставил планшет к стене.

Прежде чем сесть к столу, я подошёл к умывальнику в углу. Вода в эмалированной кружке была тёплая. Я плескал её на лицо до тех пор, пока ладонь не перестала чернеть. Потом ещё раз, для верности. Полотенцем — длинным, серым, общеэскадрильным — провёл по щекам. На полотенце осталась маслянистая полоса. Я повесил его обратно на гвоздь.

Я прошёл к своей койке, сел. Достал из планшета лист — обычный, в линейку, из той пачки, что Кравцов раздавал в начале июля для писем домой. Карандаш у меня был свой.

Я положил лист на колено.

Долго смотрел.

Карандаш в руке дрожал. Я переложил его в левую — она дрожала тоже. Положил обратно в правую и заставил.

На листе медленно появилась первая строчка.

«Уважаемая…»

Я остановился.

Я не знал имени-отчества матери Кольки Котова.

Я не успел спросить.

Я отложил карандаш и встал. Где-то среди Колькиных вещей должен был быть конверт. С обратным адресом. С её почерком.

Имя матери я не знал.

Я пошёл к его койке.

Я пошёл к его койке.

Землянка к этому часу опустела. Беляев ушёл из-за стола, не написав в журнале ни строки. Кравцов сложил блокнот, поправил гимнастёрку, кашлянул и тоже вышел. Только Жорка остался — лежал лицом к стене. Дышал слишком ровно для спящего.

Колькина койка стояла второй ряд от стены, у входа — слева, если зайти. Я сел на край. Под подушкой было пусто. Тумбочка стояла впритык, деревянная, на четыре отделения. У других в тумбочках бывал беспорядок. У Кольки — стопка. Запасное бельё, чисто сложенное. Эмалированная кружка с зелёной каёмкой. Бритва в коробочке. Полотенце. Ниже — конверты, перевязанные белой ниткой.

Сверху лежал пустой нетронутый. Я взял его, повернул к лампе. Простой казённый, желтоватый. На обратной стороне — Колькиным карандашом, аккуратно, разборчиво — обратный адрес.

«Новосибирская обл., Колыванский р-н, с. Колывань, ул. Береговая, 12. Котовой А. К.»

А. К. Анна. Александра. Аграфена. Я не знал. И ещё нужно было отчество — без отчества писать матери погибшего сына нельзя.

Я развязал нитку. Ниже, в стопке, лежало полученное письмо — видно сразу, материнское: крупный округлый крестьянский почерк, тетрадный лист в косую линейку, со сгибом посредине. Я расправил.

«Здравствуй, Коля сынок. Письмо твоё получили двадцатого июля…»

Дальше я не читал. Чужое не моё. Опустил глаза в самый низ — на подпись.

«Твоя мама Анастасия Кузьминична Котова».

Анастасия Кузьминична. Я подержал лист, вложил обратно в конверт, конверт — в стопку. Нитку перевязал. Положил пустой обратный сверху, как лежал.

Сел за стол.

Лампа давала жёлтый круг на доски. Чернильница, перо, лист обычной полевой бумаги — такой выдавали лётчикам для писем домой, тонкой, серо-белой, в чуть заметную линейку. Я обмакнул перо. Перо было новое, жёсткое. Звякнуло о край.

«Уважаемая Анастасия Кузьминична…»

Перо встало.

Восемь тысяч часов налёта, тридцать девять лет, командир воздушного судна — а писать матерям погибших мне не приходилось. Это всегда делал кто-то другой. Не я.

«Сообщаю Вам с глубоким прискорбием, что Ваш сын…»

Зачеркнул. Слова не мои. Газетные.

«Дорогая Анастасия Кузьминична, второго августа сего года Ваш сын Николай Васильевич…»

Снова застряло. Я положил перо. Вытер ладонь о колено. Ладонь была мокрая.

В землянке, кроме лампы, не горело ничего. Колькина койка пустовала за моим плечом. Мне казалось, я её затылком чувствую.

Дверь скрипнула.

Бурцев вошёл, как всегда, без стука. В кителе нараспашку, без планшета. Не сказал «здравствуй». Сел напротив, на лавку. Достал кисет, бумагу, скрутил папиросу — медленно, не глядя на руки. Закурил.

Я смотрел на лист.

— Соколов. Ты в первый раз?

— В первый, товарищ батальонный комиссар.

— Покажи.

Я подвинул лист. Он взял, прочёл. Молчал секунд десять. Положил обратно ровно посередине стола, между нами.

— Ты, лейтенант, начинаешь не с того конца. — Он отложил папиросу на жестяную крышку от противогаза. — Не «сообщаю Вам». Ей не сообщать надо. Ей надо сказать, что её сын был хорош. Это первое. Что за люди тут с ним рядом были. Это второе. Только потом — что случилось. Без подробностей боя. Без «мессеров», без «зенитного огня». Он от пули. Он с честью. Всё.

Бурцев достал из внутреннего кармана свой блокнот — затасканный, в чёрной коже, перетянутый резинкой. Открыл на середине.

— У меня двадцать восьмое такое с двадцать второго июня. — Не похвалился — сообщил. — Слушай, как я делаю.

И продиктовал — не подряд. Кусками.

— Первое: «Здравствуйте, Анастасия Кузьминична». Не «уважаемая». Уважения нам от неё уже не нужно, ей нашего тоже. Здравствуйте — и всё.

Я писал.

— Дальше: «Пишу Вам как товарищ Вашего сына Николая по службе». Не «лейтенант Соколов А. П.», не звание. Товарищ. Понял?

— Понял.

— «Николай был у нас в эскадрилье с конца июня. Лётчик добросовестный. В бой пошёл ровно, не сорвал ни одного захода. Из ребят я с ним работал в паре, у нас была общая машина…» Так. Подожди. Дальше пиши не за мной — пиши, как у тебя было.

Я написал, как у меня было. Что в первом нашем общем вылете тридцатого июля Колька попал по летучке с эрэсов и в кабину вернулся с лицом, которого у него до того я не видел. Что он сидел потом со мной на бревне у стоянки и курил, хотя курил плохо, и я не сказал ему, чтобы не курил.

Бурцев читал, придерживая лист пальцем у нижнего края. Не наклонялся. Читал издали, как читают поверх очков, — хотя очков у него не было. Папироса у него на крышке от противогаза дотлела, пепел загнулся серым серпом и упал. Бурцев этого не заметил.