Они думали, мы непохожи. Мы непохожи. И созданы друг для друга. Как меч и ножны.

Когда она опустилась на него сверху, боль не пришла. Когда сливаешься с тем, чего тебе так долго недоставало, — это не может ранить. И движения были медленными и плавными — не страстный пожар Флегетона, не бурные воды Коцита — целительные, неспешно набегающие одна на одну воды Леты.

Лета не позволяет забываться в любви и наслаждении — нужно же кому-то исправить эту несправедливость.

Тихо, неспешно, волна за волной, так губка лекаря, напитанная целебным отваром, касается открытой, кровоточащей раны. Я отказалась от целения многих, чтобы исцелить одного, — подумала Макария. Как странно.

Можно было бы сказать — Судьба, только отец не любит, чтобы поминали Ананку.

Волна за волной, волна за волной, волны гасят голод внутри и понемногу захлёстывают с головой, и дышать трудно, будто гребешь против течения, и остаётся только его изменившийся взгляд, и долгий вдох, когда глубина наконец отпускает, и сладкая истома, как после долгого купания, и ощущение нераздельности…

И нити Мойр больше не звучат — отступили на время.

Она долго не могла выровнять дыхание. Чувствовала — он смотрит. Вряд ли на лицо — лицо скрылось за волосами, растрепавшиеся волосы вообразили себя новым пламенем этого очага и возжелали занять побольше места.

Он коснулся капризных локонов, убрал. Осторожно дотронулся до белой шейки — не оставил ни одного синяка.

— Устроим поединок? — в полусне спросила Макария. — Рано или поздно ты начнёшь переубеждать меня. Сделай это, пока мы не оказались на брачном пиру. Потом будет поздно. Убеди меня в моей ошибке сейчас.

Помолчала, вслушиваясь в то, как он безмолвно перебирает свои выпады и её ответные удары:

«Я старше».

«Радуйся, что у тебя молодая жена».

«Я отнимаю жизни».

«А что, мои ножницы уже и не считаются?»

«Я только гонец».

«И правая рука моего отца. И сын Эреба и Нюкты».

«Олимпийцы будут в ужасе».

«Покажи мне того подземного, кого это волнует».

— Ты видела мой дворец? — наконец спросил он тихо. — Тени детей. Каменные стены. Очаги не горят. И повсюду — пряди волос… И там нет гинекея.

— Обставь для меня пару комнат — и не надо большего. А очаги я могу зажечь сама.

Сжала-разжала ладонь — и в очаге плеснули крылья пламени.

— Я чудовище.

— Моё чудовище, — уточнила Макария, улыбаясь огню. Огонь одобрительно кивал. — Знаешь, я приготовила тебе подарок.

— Ещё один?

Макария кивнула, поигрывая русыми прядями, так похожими на те, которые она отсекла не так давно.

Наверное, это странно — получать подарки впервые за невесть сколько сотен лет.

В особенности если кто-то вдруг решил подарить тебе себя.

Неподалёку от очага лежит и ждет подарок, бережно обернутый в темную ткань.

Черная бронза и мелкая россыпь кровавых гранатов.

Ножны для самого страшного в мире клинка.

«Это ему было суждено! Он должен был возмужать на Крите! Стать первым из братьев! Одолеть отца! Хочешь – я прочту для тебя эти строки, глупая жена Крона?! В них Крон не проглотил больше никого из твоих детей! Там победа родилась раньше, там война закончилась без ярости Гекатонхейров, там на трон сел не сластолюбивый тиран, а мудрый и зрелый Владыка, там наступил новый Золотой Век! Лучше, чем Золотой Век!»

«Аид, любимец Судьбы»

А может быть, всё было наоборот?

Погода была прекрасная,

Принцесса была ужасная…

Г. Сапгир

Иногда я думаю – чем это могло бы кончиться. Если бы началось не так.

Тогда я жму плечами. Отворачиваюсь от озер, из которых глядит на меня тот, иной: губы в нитку, в глазах – пустота Тартара, с пальцев капает ихор. Отворачиваюсь и ухожу, оставляя его смотреть вслед из отражения – и пусть себе серебристый тополь роняет ему листья на плечи, пусть он сутулится, пусть чертит невидимым стилосом по невидимому песку линию каких-то своих, незнакомых мне воспоминаний.

Наверное, у него все неправильно начиналось – у того, иного. Надеюсь, у него там хотя бы кончилось правильно.

И все же – чем это могло бы кончиться, если бы началось не так?!

Мысли скользят, извиваются, поднимают со дна памяти давнюю легенду, а может, сказку, рассказанную чьим-то безмерно усталым голосом. О титане Кроне, который сверг своего отца и взял в жены Звездоглазую Рею. О пророчестве свергнутого Урана: «Судьба-Ананка, рожденная из Хаоса прежде всех, не минует тебя. Придет час – и тебя свергнет сын».

«Когда прозвучало это предсказание, жена Крона Рея ждала ребенка. Ей так хотелось – пусть будет девочка. Она даже придумала ей хорошее имя – Гестия… Но родился мальчик. Наследник. На свет появился мальчик с волосами чернее смоли и глазами, впитавшими темноту ночного неба. И тогда Крон приказал принести младенца ему…»

Я знаю продолжение этой сказки, ибо я – это продолжение. Вот только сны иногда подкидывают неожиданное: долгий крик, раздирающий грудь, вечный мрак, бесконечные лабиринты времени. И тогда, стряхивая невольный озноб с кожи, я опять ныряю в глубь памяти – и успокаиваюсь, вспоминая.

– Она ведь не принесла?

– Да, мой мальчик, она не принесла…

– А что она тогда сделала?

– Она взяла камень. Обычный камень, завернула его в пеленки и отдала мужу. Крон проглотил камень, думая, что глотает сына, и мальчик с черными глазами и волосами остался расти на острове Крит, под надзором нимф.

– А если бы она вдруг принесла?

– Ты перебираешь такие страшные «если», мой мальчик. Зачем ей было отдавать своего первенца Крону?

– Ну, она же не знала, что он его съест. И, может, она боялась. Или если вот…

– Не надо этих «если», маленький Климен. Все могло быть только так. Только так…

– А этот мальчик… ну, который еще Крона свергнет… это я?

Да, это я.

Аид Громовержец, Владыка Олимпа. Эгидодержец, Гостеприимец, Щедрый Дарами, Справедливый и Мудрый. Хозяин Золотого Века, у которого всё началось правильно.

С валуна, поднесенной женой обезумевшему мужу. С младенца на острове Крит. С гулких ударов куретов в щиты – чтобы заглушить плач ребенка.

Так могло ли начаться иначе? Нет, не могло.

В противном случае – страшно подумать, чем это могло бы кончиться.

Куреты скучали. Двое прилегли в тени корявой яблони, один на эту самую яблоню залез и уныло отчитывался: нет там, мол, ничего интересного. Еще двое несли караул, время от времени яростно грохоча копьями о щиты – звук прокатывался по долине, множился и улетал за море.

Гхар-дах!

– Заморился, – мрачно сказал рыжебородый.

Второй, кудри которого отливали зеленью, цыкнул на откуда-то взявшегося мальчишку: тот вознамерился утащить у отдыхающих товарищей копье.

– Дяденьки, – не смутился мальчишка, – вы козы не видали?

– Мамка твоя коза, – долетело от курета, который чуть не лишился копья. – Ну-ка брысь отсюда!

Мальчишка, однако, никуда не собирался. Крутился вокруг «дяденек», восхищенно рассматривая блестящие на солнце доспехи. Высунул язык, потрогал щит, на котором красовалось оскопление Урана.

Курет с кудрями иззелена подмигнул второму и вдарил по щиту.

Гхар-дах! Гулкое эхо унеслось в дальние дали. Мальчишка отскочил, вылупил черные глаза, почесал укус на ноге и независимо поинтересовался:

– А что это вы, дяденьки, по щитам все время лупите?

– Не твоего ума дело, – осек рыжебородый. – У нас, может, великая тайна. Иди себе мимо, сопляк. Ищи свою козу, пока ее волки не задрали.