Нюкта встретила её тем же днём, когда опьяненная счастьем Макария бродила по золотым полям асфоделя. Подплыла, окутала прохладой. Учтиво поздравила дочь Владыки с победой: «Наконец-то смерть будет прекрасной и легкой, словно светлый сон!»

И заговорила о снах, потом о Гипносе, о том, что Макария проводит с ним много времени, и она, Нюкта, очень рада, потому что любимого сына кто-то ведь должен приструнить, а то она сама не может количество его детей упомнить, и о том, что она всегда мечтала породниться с Владыкой…

— Гипнос? — переспросила Макария рассеянно (в мыслях она еще кружилась на арене, в танце двух мечников). Ойкнула, когда Великая Нюкта схватила ее за плечо.

— Так это не Гипнос?! — прошептала первобогиня. — Но если так, то ты ищешь его общества, потому что видишь в нём… дитя, опомнись. Опомнись, он чудовище!

— Как все подземные, — задохнувшись, процедила дочь Владыки. — Тебе ли не знать, о Великая Нюкта! Тебе ли не знать, что подземные тоже могут скорбеть, любить, нуждаться в семье…

— Кроме него. Убийца умеет только причинять боль. Опасайся своих желаний, дитя. Не говори, что я тебя не предупреждала.

Макария не смотрела ей вслед. Тихонько поглаживала кончиком пальца две русые пряди на ладони. Пусть себе уплывает — таинственная, облеченная в темно-синее жена Эреба-Первомрака.

Все в подземном мире знали, что Нюкта ненавидит младшего сына.

Наверное, она бы хотела вместо него Макарию — блаженную смерть. Входящую в дома с колокольчиковым смехом. Дарящую избавление от мук. Светлую, как Гипнос-сон, чистую, как воды Леты.

Но смертей теперь было две, и их пути часто пересекались. И Макария, беспечно танцуя по полям кровавых битв, замечала верные признаки: сначала короткие взгляды, потом они слились в один, преследующий неотступно, и черный клинок стал неверен, и значит, всё должно было случиться уже скоро…

Она только забыла, что её отец — в прошлом лавагет.

— Подойди, — сказал Аид.

Он смотрел сурово. У Персефоны, замершей на троне рядом, были заплаканы глаза, и Макария с тревогой взглянула на мать: неужели размолвка?!

— Мой гонец влюблен в тебя.

— Он тебе сказал?

Отец хмыкнул. «Слова — шелуха», — прозвучало в звуке. Что слова для того, кто с детства читает взгляды?

«Убийца, прекрати прятать глаза. Если ты думаешь, что я не замечу, что у тебя на уме только Макария…»

Танат зажмуривается, опускает голову, будто подставляя под карающий удар.

«Собираешься просить её руки?»

«Хватит, невидимка, — голос сух и зол, — не волнуйся о своей дочери. Я уже говорил: не трону её».

«А её ты собираешься спрашивать?»

«Чудовище и богиня? Гонец и царевна?! Я…» — это уже не голос, это взгляд, за взглядом пропасть глубже Тартара, в пропасти на дне — отчаяние.

«Я бы сказал, что ты бездарно дерешься, но ты и не пытаешься. Вали резать пряди. Я поговорю с ней».

В горле пересохло, в висках зашумело. Она недоверчиво смотрела в суровое лицо отца.

— Что прикажешь, Владыка?

Нельзя же кричать: «Прикажи мне выйти за него!» — да еще при матери…

Персефона вздрогнула, поймав взгляд дочери. Подарила из зеленых глаз горячую мольбу: не надо! Приоткрыла дверь во вчерашний вечер.

«Ну, конечно! Ты отдашь её! Своему дружку! Единственную дочь! Убийце! Жестокосерд…»

«Нет, не отдам. Я знаю Таната много веков. Я понимаю, насколько тяжела может быть эта ноша».

«Он обойдётся и без твоего разрешения — просто…»

«Похитит её? — Аид ухмыльнулся, погладил бороду. — Зная Макарию, я не уверен, кто из них кого похитит».

«Что же ты сделаешь, царь мой?»

«Освобожу ей дорогу».

— Я не буду препятствовать, — тихо сказал Владыка. — Поступай, как знаешь.

Макария перевела недоверчивый взгляд на мать. Та коротко кивнула. С усилием разомкнула губы.

— Я приму твоё решение.

И закрыла глаза, чтобы не видеть улыбку дочери. Улыбку, исполненную давно принятого решения.

Матери сами не подозревают, как часто бывают правы.

* * *

Сквозь зубы вырываются редкие всхлипы, дрожь уже не бьёт. Мягкая губка, вымоченная в нектаре, охотно стирает с рук и плеч синие следы. Волосы нужно расчесать, чтобы не поблёкли. Кубок божественной амброзии дарит новую силу, разгоняет тепло по венам, боль отступает, оставляет гнездо пустоты — большое, черное, возле сердца.

Почему так, почему, почему…

Настойчиво звенят в висках перерезанные нити — ножницы Мойр зовут новую смерть к своим обязанностям.

«Он умеет причинять только боль. Он…»

— Убийца, — шепчет Макария отражению. Только меч, только воздух под крыльями, бесконечные взмахи-выпады-удары, он не знает, что такое нежность, не умеет быть ни осторожным, ни трепетным, привык разить, и вряд ли он сам знает свою силу, и интересно, когда он в последний раз обнимал девушку?

Он пытался касаться её слегка — и каждое касание оставляло синяк на нежной коже. Пытался быть осторожен — и причинил боль. И если он сейчас слышал её рыдания за стенкой и понял, почему она плачет…

Да, папа, мама, Нюкта (кто там еще на очереди?!) это тяжкая участь — быть с ним. Заполнять вечную пустоту. Отогревать вечную мерзлоту. Учить вечного воина нежности.

Я сжимаю кулак, папа, как ты когда-то, когда тянул свой жребий. Я шагаю вперед, мама, как ты — навстречу своему мужу и своей судьбе.

Решение принято, о Великая Нюкта. Я получила, что хотела. Я рада этому.

Танат сидел на ложе, зябко обхватив плечи руками. Крылья висели за спиной понурым грузом. Возле босых ног валялся скомканный хитон — наверное, первым его порывом было уйти, пока он не понял, что уходом сделает только хуже.

Взгляд Убийцы упирался в меч, стоящий возле постели. Взгляд явственно говорил, что бог смерти с удовольствием бы пропорол себе глотку своим же оружием. Но бессмертного, к сожалению, этим не возьмёшь. Поэтому лучше бы его запихнули в Тартар. Потому что тот, кто причинил своей единственной такую боль…

— Я не… — Танат умел разговаривать еще меньше, чем Аид. — Я ошибался. Я не должен был…

Она села рядом с ним (он сглотнул, когда почувствовал близость её тела). Перебрала черные крылья. Шепотом просветила:

— Похитители так не разговаривают. Тебе не понравилось? Я слишком неопытна, или…

Он повернул голову, и наконец-то можно стало говорить без слов.

«Не нужно притворства, царевна. Я был жесток с тобой. Потому что умею быть только жестоким. Я слышал, как ты плакала из-за боли, которую я причинил».

«Убийца, тебе следовало бы поучиться у Афродиты. Она бы пояснила, что девушкам бывает больно становиться женщинами. И они плачут. А потом их слёзы высыхают, и они…».

Прикоснулась к его губам — неспешно, тихонько. Лед тоже может быть приятен — когда пылаешь сама.

И скользить пальцами по плечам, словно откованным из адаманта — приятно. Если вспомнить, что красавцы с мягкими плечами — слишком непостоянны и изменчивы.

Он не касался, её, не отвечал на поцелуи — и это было тоже к лучшему, потому что когда у тебя нет собственного тепла, чтобы дарить, — остаётся принимать чужое и не мешать, только ощущать щекочущий шепот: «Так нравится?»

— Ляг, — она слегка подтолкнула его ладошкой. — Ты когда-нибудь бываешь расслаблен?

— Сейчас, например.

Она тихо засмеялась, лаская его плечи — твердые от напряжения. Хорошо, что он так заговорил. Хорошо, что больше не смотрит на свой клинок — только на неё.

Что его руки, направляемые её ладонями, больше не оставляют синих следов на бёдрах.

— Закрой глаза. Представь себя в бою. И противник — невидимка. И нужно вздохнуть, опустить плечи, слиться с воздухом, чтобы услышать его шаги, дыхание, — она ощущала, как тает напряжение под её пальцами. — Вспомни наш танец, там… что может быть прекраснее двоих, когда они чувствуют друг друга? Когда бой переплавляется во всё, что ты захочешь — песню, фреску, улыбку. Когда воздух так податлив под клинком…