Муж молчал долго – час, два, три. Только поглаживал ее ладонь пальцами, будто рукоять меча ласкал.

Заговорил, уже когда они достигли окраины Флегр – и сделали шаг по-божественному, изламывая мир вокруг себя. И упали в вечерние тени, в душистые травы у своего дома.

– Значит, – сказал муж, тяжело дыша, – значит, здесь нужен тот, кто мог бы принести им смерть. А потом уже – наше дело. Смертный… герой.

Афина глядела в поблескивающее звездами небо. Звезды мигали, суетились – видно, строили созвездие героя. Самой фигуры не было видно – проступала только сложенная из звезд тетива.

– Нет, – заговорила Мудрая со странной уверенностью. – Не смертный герой.

Смертный лучник.

Жизнь подземного страшится:

Недоступен ад и тих;

И с тех пор, как он стремится,

Стикс не видывал живых;

Тьма дорог туда низводит;

Ни одной оттуда нет;

И отшедший не приходит

Никогда опять на свет.

Ф. Шиллер

Однажды Аполлон показывал ей оракул. Свой храм в Дельфах. Расселину, из которой поднимался ядовитый пар – свивался в диковинные пары и плыл, плыл… Она ёжилась, слушая бормотание пифии, а Аполлон улыбался покровительственно: «Не бойся, на бессмертных этот туман не действует». И потом еще не мог понять: почему она дрожит? Почему прижимается к нему?

В клубах тумана стояла тень. Худая, будто изглоданная кем-то, высохшая, с безумными гноящимися глазами. Тень тянула костлявую руку, разевала рот в безумном крике – и на запястьях у нее были следы от цепей.

– У меня нет детей, – шептала тень и всё пыталась дотянуться дрожащими пальцами. – У меня нет детей, а я так хотела. Но она изгнала меня и родила сама. Ты представляешь это – никогда не иметь детей?!

Нет, – хотела она сказать. Не представляю. У меня непременно будут дети. Но мне тебя жаль. Кто обидел тебя?

– Моя сестра, – шепчет тень искусанными губами. – Сестра, с которой мы родились в один день. Она решила, что мне не место в мире. Растерзала меня и обрекла то, что от меня осталось, на вечное заточение. На вечное заточение среди чудовищ и бед. Ты представляешь, что это – вечное заточение?!

– Нет, – покачала она головой. Рядом со мной мой возлюбленный, и я могу радоваться солнцу, и так будет всегда. Но мне очень, очень тебя жаль. Могу ли я помочь тебе?

– Сможешь, – шепчет тень со впалыми щеками, с язвами на ногах. – О, ты сможешь, Персефона, ибо лишь та, кто уничтожает разрушение и приносит весну может победить ее. Потому что весна всегда приходит с моим именем!

Я не Персефона, – хотела она сказать. Я просто Кора, и я не понимаю, о ком ты говоришь. Я не хочу никого побеждать. Никого не хочу убивать. Кто ты, несчастная?

Но тень отходит, растворяется. Бормочет что-то жалкое, захлебывающееся о том, что лишь отголоски ее пребывают в мире, и всё повторяет о заточении среди самых страшных бед и чудовищ, и о каком-то сосуде. И о своей сестре, которая настигла ее обманом и лишила ее всего, потому что знала…

Что знала – этого не слышно, только горькая жалоба о том, что безжалостная сестра родила. Трех девочек. Трех дочерей, которые любят прясть. И о том, что ей всего мало, этой сестре, и она все выбирает себе приемышей-любимчиков, так почему бы и ей самой не выбрать?

И Коре страшно даже сквозь годы: все кажется, что потухшие, отчаянные глаза смотрят сквозь ядовитый дым на нее с последней искрой надежды.

Чёрный пёс ей снился часто. Всегда – одинаковый: огромный, остроухий, с мощной грудью и крепкими лапами. Казалось почему-то – не охотничий, сторожевой. Такие хорошо сидят у порога дома, облаивают ночью воров, нежданных гостей к хозяину на крыльцо не пускают.

Только вот ни крыльца, ни порога, ни дома у пса не было. Очень может быть – хозяина не было тоже. Наверное, не было и вообще больше ничего, вот он и заладил являться в снах: исполинской тенью восседал где-то поблизости. Следил огненными точками глаз.

Когда она во снах искала своего мужа – следил. И когда танцевала во сне по зеленым лужайкам – сидел. Смотрел пристально, иногда головой крутил – внюхивался, будто желая уловить знакомый запах. Иногда подходил – всматривался пристальнее. Щерил предупредительно клыки – не подходи, мол.

Наверное, прежняя Кора испугалась бы ночного спутника. Персефона не боялась. Пса ей было, пожалуй, жаль – он был какой-то бесприютный, заброшенный. Может, выбросили, забыли, вот – сидит, дичает. Наверное, выть хочется, только вот не воется – где подземному чудищу луну отыскать, чтобы обвыть как следует?

– Ты тоже ищешь, – как-то сказала ему Персефона во сне. Пёс поднял голову с лап, недовольно рыкнул. Нестрашно. – Я понимаю. Я тоже потеряла. Своего царя. Полюбила его и пошла за ним, а потом сразу же его потеряла. Найти вот не могу. Наверное, мне не хватает чутья.

Пес слушал молча, глядел внимательно – алыми точками.

– Еще я не могу плакать, – сказала она тогда. – Мне очень хочется… но я не могу. Царицы не плачут – может быть, поэтому. Мне даже некому сказать. Мать не слышит меня, она теперь все чаще с Гебой, и они не верят мне, не верят, что я пошла за ним… только Гестия, она славная. Но ее жених…

Пёс вывалил ярко-огненный язык, как бы соглашаясь – ну и жених, однако. Подумал, устало лег на бок. А она вздохнула и заговорила ещё, и говорила во сне всю ночь, и под утро камень в груди стал полегче, и она смогла дышать и опять искать.

Чёрный пес в снах неизменно следил и ждал, и теперь разговаривала она с нимчасто. А без снов не приходил. Иногда она искала глазами – вдруг появится, сторожевой. Нет, не являлся.

Только показалось один раз, недавно… когда под ногами во второй раз оказалась выжженная пустошь Флегрейских полей, когда Арес прошептал: «Уходите с Гипносом, я их отвлеку» – когда рванулся спасать жену, встал во весь рост, радостный вопль Гигантов врезался в небеса отравленной стрелой… Тогда она крикнула – без слов, и вдруг показалось: рядом с Аресом мелькнули знакомые черные уши.

Но нет, это клубился мрак, пришедший непонятно откуда. Посреди тусклого дня – эребская ночь. Гипнос потом, когда нёс ее на крыльях с Флегр, шептал что-то пораженное над ухом. Потом, когда уже на землю поставил, таращился. Наконец выдавил:

– Я не знал… царица.

Персефона не стала расспрашивать его: была в тревоге за Ареса и Афину, которым предстоит добраться до края Флегр пешком. Прождала несколько часов – не осилила труд, не смогла ждать еще и этих. Закрыла глаза, провалилась и падала, падала, сперва в серое, потом в темное, куда не достают корни растений… Потом увидела белую дорогу. У дороги сидел, щерился приветственно пес.

– Радуйся, – сказала она ему. Пес порадовался: неловко подергал хвостом. Потом подошел, заглядывая алыми точками в лицо, будто спрашивая: я сделал правильно? был хорошим?

– Хорошим, – повторила Персефона. Несмело протянула руку, потрепала по холке. Показалось вдруг – коснулась вязких, ледяных вод, потом забвения, потом чего-то обжигающего… Пес фыркнул. Вцепился зубами в ее подол, потащил за собой. Она попыталась высвободиться, но он только рыкнул – молчи, смотри… вот, покажу. И тащил, тащил, и подземный мир изламывался и прорастал искрами по краям, шел складками, пока они в три шага достигали дворца Владыки.

В котором никогда не бывало Владык. Всегда восседали – цари: временные марионетки, чужаки, которых приятно было за ляжки покусывать. Посейдон, например. Это он захотел, чтобы зал отделали черным мрамором и аквамарином – будто окунаешься в опасный омут, только колонны временами взблескивают серебром. Да трон стоит из чистого золота – ждет, пока его согреет седалище очередного царька.

А царек тут как тут – расселся, пытается сохранять на физиономии выражение торжественного величия. Только ведь физиономия Мома-насмешника к этому делу не приспособлена сроду, а потому выходит дурная помесь натужности и напыщенности.