Не царь – кривляка паскудный. Вон и свита понимает: хранит больше насмешку, чем почтение. Кроме приближенных подпевал: Керы, божок Эврином, Оркус, мрачные боги снов… Эти тоже хихикают, только вот не над царьком, который подобрал себе трон не по размеру.

Над теми, кто стоит перед троном.

Девушка с огненно-рыжими волосами устало кутается в плащ – холодно, очаги не горят… Русоволосый воин застыл рядом: кажется – вот-вот прогремят за спиной железные крылья.

Нет, не гремят почему-то.

А царек на троне цедит одно слово за другим:

– Великий Зевс прислал мне весть. Ты поднял руку на Громовержца, оскорбил его сына и похитил сестру. Громовержец гневается.

– И ты выдашь ему одного из подземных?

Голос смерти спокоен и сух. Царек – золотой обруч ярко сияет в рыжине волос – кривится: к нему не обратились с должным почтением. Потом хмыкает, озирает свиту: подлизы затаили дыхание.

– Нет, пожалуй, нет. И если бы Громовержец хотел захватить тебя, Чернокрылый, он сделал бы это. Все знают, что тебя легко позвать. Потому он хочет, чтобы я покарал тебя сам.

В гордом голосе – трусливые нотки прежнего Мома: этого покараешь, как же… Но ведь и с Громовержцем же не хочется ссориться, так что нужно. Пальцы сперва несмело, а потом все тверже сжимают двузубец – чудесное оружие, наследство Посейдона. Алый язык скользит по губам в предвкушении.

Танат Жестокосердный стоит спокойно, глядя на острия, которые медленно направляются в его лицо. Гестия слабо вскрикивает – крик душит дружное оханье придворных…

Пес рыкнул вопросительно – чужой? Чужой, – кивнула Персефона. Не свой. Ты же, наверное, что-то можешь, раз привел меня сюда. Сделай, пожалуйста, что-нибудь. Он – бог смерти, и я ему помочь не могу ничем, меня же учили только выращивать цветы, но ты же можешь что-то – прошу…

Острия двузубца немо молчали. Чуть подвигались назад, будто кто-то вцепился зубами в нижнюю часть оружия – и тянет на себя. Мом побагровел от натуги, попытался взмахнуть, едва не потерял равновесие, удивленно воззрился на оружие – так, будто оно его подвело впервые.

Подскочил чуть-чуть, будто кто-то хватанул за пятку.

Впрочем, быстро сделал вид, что просто крутит оружие ковки Циклопов в пальцах. Засмеялся милостивым, царским смехом – и свита угодливо подхватила.

– Только олимпийцы подумали, что я буду карать своего брата! Я помню о нашем родстве, несмотря на то что взошел на трон. Нет, не покараю. Сделаю подарок к свадьбе. Твоей молодой жене нужен будет другой дом, Танат. Светлый и солнечный, не чета твоему дворцу. Так живи с ней среди благоухания и цветов, в Элизиуме! Я отдаю его тебе в дар – пусть отныне будет твоей вотчиной. Мастеров для постройки дворца я дам. И отказа не приму – не противоречь моей щедрости! Я хочу видеть твое жилище только в прекрасном Элизиуме, слышишь?

– …слышу, – донеслось чуть погодя, выцеженное сквозь зубы.

В мертвую тишину зала. Молчали даже насмешницы Керы, онемел рой вечно шумливых снов. Молчали так, будто подарок был несоразмерно тяжкой ссылкой. Пыткой, страшнее любых казней.

– Так помни – теперь твоя вотчина Элизиум и только! – Мом утвердительно качнул царским жезлом. Успел поправить съехавший венец. – Я желаю, чтобы вы поселились там с сегодняшнего дня… чтобы в полной мере насладиться. И не тревожьтесь – вас проведут, доставят вещи… о, вы ни в чем не будете нуждаться. Даже если Громовержец разгневается…

– Спасибо, – прозвенел робкий голосок Гестии. Она стояла рядом с Танатом поблекшая и уставшая, и новоявленного царька передернуло, когда он взглянул в ее лицо. Прочистил горло, сказал, покривившись:

– Будь благодарен за мою милость, брат. Вам теперь безопасно лишь в Элизиуме и…

Где еще – не договорил, будто поймал себя на ненужной откровенности.

– Так спасибо, – процедил Танат в ответ, – что не выбрал Тартар.

Взял Гестию за руку и зашагал к выходу из зала. Мом за его спиной задумчиво вперился в двузубец: попробовал поднять… мельком взглянул туда, где стояла Кора, и показалось: вздрогнул. Может, узнал пса?

Она невольно опустила ладонь на холку – погрузила в ядовитые туманы и во влажные лепестки асфоделей. Потом оказалось, что дворца вокруг нет, а есть только поляна где-то на окраине – заросшая бледно-золотистыми цветами и корявыми деревцами граната. Плоды падали, раскалывались, брызгая соком памяти – слишком алые…

Пес сидел совсем близко, глядел тоскливыми, ждущими глазами.

– Ты просто чудо, – сказала ему Персефона, вспомнив Гестию. Та вечно и всем говорила, что они просто чудо, и заливисто рассказывала, что «вот, у брата была такая коза, тоже чудо, только странное какое-то, она меня очень хотела забодать, но потом я достала медовых лепешек…». – Наверное, тебе бы понравились медовые лепешки. Жаль, у меня нет.

Пес глубоко вздохнул. Ткнулся носом в ладонь и начал выть – низко, раздирающе и жутко, будто высказывая накопившееся.

«Увы-ы-ы, увы-ы-ы-ы-ы», – жаловался пёс от всей собачьей души, и всё было понятно: с самого рождения никакого покоя, только и хотят нацепить шипастый ошейник, и все норовят сломать и выдрессировать, взгромоздиться на плечи…

Он очень ждал дома, пес. Ждал хозяина, которого выбрал. Который придет – и сделает дом. Только вот хозяин все не шел и не шел, а на его место сел другой, который, кажется, совсем даже и не хозяин. А еще есть эта, от нее хозяином пахнет, и наверное – она тоже его, только что ж теперь делать-то?!

– Ждать вместе, – сказала она ему. – Будем ждать вместе. Пока он придет. Хочешь?

И огромный дикий пес взвизгнул от радости и подпрыгнул, как почуявший добрую ладонь щенок.

И она проснулась.

* * *

Мечи звенели нестрашно и задорно. Железо вызвякивало упрямо: поживем еще – и упорно вырывало из сна. Прогоняло страшные воспоминания: она сначала падала, потом стояла на черном, выжженном поле, и из каменистой почвы проклевывались острия копий – всходы. Посеяли месть, обильно полили горечью и болью – проросла.

Персефона открыла глаза, устало повела по лицу ладонью. В комнате пахло молоком и яблоками и немножко – медом. Рядом, у изголовья, серебрился шлем невидимости – тек серебряными струями.

Напоминал.

Там был Зевс, – вспомнилось, но смутно. – Или нет, сначала был Аполлон. Танат вступился за нее, назвал царицей. Крикнул, чтобы она бежала – и она повернулась, шагнула, успела подумать только – не к матери, лучше к бабушке Гее, больше не к кому…

И ее рвануло, закружило и понесло, она не шла, дорога сама бежала к ней, тащила неведомо куда, и мир вокруг прорастал уродливыми изломами. Потом были Флегры – колыбель матери-Земли. Гиганты, их пляски у костров, и вопли жертв, и запах горелого мяса… И тусклые звезды пялились с неба равнодушно – будто глаза сотен потерявших разум старух. Не хотели сочувствовать ее блужданиям между острых камней. Не указывали путь, когда она пыталась сбежать. Не помогали звать на помощь.

Запах еще был. Донесся смутно, поманил за собой – и она увидела, как стелются по бывшим камням и разворачивают листья в ночном сумраке растения,коснулась их пальцами, спросила – а вы что тут делаете? Да вот, неуязвимость дарим, – ответили листья. Слышишь, такой же запах идет от костров? Мы там, в котлах. А скоро потечем по их жилам – по стеблям саженцев матушки-Геи.

Наверное, она тогда и закричала, когда осознала это. Вот только почему откликнулся Арес? Он же теперь ей не жених…

Потому что он его сын, – вкрадчиво шепнул голос мудрости. Он старший в семье, куда ты вошла – и он обязан тебя защищать.

Защитник, легок на помине, носился с женой по внутреннему двору, размахивая мечом. Персефона невольно вздрогнула: слишком похож. Голос вот только не тот: молодой, задорный:

– Что так медлишь нынче, жёнушка? Мудрых мыслей невпроворот?

– Так ведь приходится помедленнее – как иначе с тобой драться?

Второй голос… и не скажешь, что Афина. Звенит серебряным, полным колокольчиком – в такт звона мечей.