Геката хмыкает, достает уважение из зеленой шкатулки. Нарцисс благоухает внутри, оставляет на пальцах сладкий запах.

Живым напоминанием — «У Владык не бывает любви»…

Да. У Владык.

— …Зевс, — шептала Персефона, потупив глаза, — он просто… ты помнишь: я говорила тебе, что он всегда берет сразу… Да. Он всегда берет сразу. Он…

Запнулась, будто не в силах выговорить. Покраснела, отвернулась, терзая пальцами край плаща.

Невысказанная ложь: «Зевс взял меня, обернувшись золотым змеем, теперь я беременна от него», — мотыльком носилась по комнате. Геката знала: ложь бывает разной на вкус.

Эта отдавала на языке гранатом.

— Оставь эти ужимки для Гебы и Афродиты, — усмехаясь, шепнула она. — Кто помешал? Твой бешеный?

Персефона вскинулась, взглянула испуганно — и Геката не выдержала, расхохоталась, не таинственно, а во весь голос, всеми тремя ртами (так, этого-то у нее точно ни в какой шкатулке… ни в какой клетушке… это где же в ней проживал этот хохот и откуда он взялся?). Владыка?! Владыка полез переходить дорогу верховному богу ради женщины? Поставил под угрозу свой мир — Кронид, а как ты вообще отбился от Зевса, или ты все-таки пришиб Громовержца под невидимостью, и у нас теперь новый верховный бог?!

Но нет, молва ведь — испытанное оружие, и Персефона, в глазах у которой — изумление и робкая гордость за мужа — пытается разыграть из себя любовницу Зевса.

— Будь спокойна — они поверят. Боги не смирятся с мыслью, что они никогда не осмелились бы на такой поступок. Богини — потому что иначе им придется иссохнуть от зависти, сравнивая его с их мужьями и любовниками… Что?! Я — почти завидую.

Мне б такой щит…

Щит.

— …очаровал их! Принес в наш мир Хаос! Сделал его…

Трехтелая вежливо протягивает великой кубок с нектаром — а то еще подавится Великая Нюкта непривычным и неприличным словом.

Глаза призрачных тел прикрыты. Кладовые — нараспашку.

Он принес в наш мир жизнь, — думает Геката. Не знаю, как. Мнемозина склонна полагать, что это всё Персефона-Весна. Но я знаю, что еще до его женитьбы у Ахерона родился первенец, и титан, радостный, таскал на руках жену; что Ехидна, безумно захотев семьи, начала поглядывать в сторону Пасти Тартара, слушая грохот, производимый Тифоном… И мои волки начали иначе жаться к ногам.

Не знаю, как. Он не брал ее с собой с поверхности. Наверное, она пришла за ним сама. Подождала, пока он сломает оковы мира и сделает его послушным щенком. И медленно, исподволь начала вступать в свои права.

Геката подавляет смешок, вспоминая, как забавно с ней заигрывал Гермес: глазками-то стрелял! И все сандалии с кадуцеем демонстрировал.

А после ночи пробовал у нее утащить какое-то зелье. Честно признался: напоить Ареса. «А ты знаешь — что оно делает?» — мурлыкнула Геката, увлекая посланца богов на ложе. Тот развел руками: «Вот и узнал бы!»

Три дочери, о великая Нюкта. У меня, у подземного чудовища, теперь три дочери. Мне уже не холодно, о великая Нюкта.

Только крик изредка вырывается из темницы, куда я запираю его. Царапает грудь изнутри. Когда я думаю, что мой враг однажды может не вернуться. Потому что…

— Ты знаешь, — сухо и болезненно шепчет Нюкта, в ее шепоте — отражение тайного страха самой Трехтелой: «Подданные обходятся без Владык. Псы без хозяина издыхают». — Владыки не возвращаются.

Геката молчит и приоткрывает глаза двух призрачных тел.

Из котла, стоящего в одной из комнат ее памяти, ползет вечное предвидение. Как уходя — все время, постоянно, неумолимо уходя! — он останавливается в раздумье.

Под серебристым тополем — чтобы обернуться. Перед тем, как надеть неизменный шлем. За миг до того, как воссесть на трон Олимпа новым Громовержцем.

Он уходит — словно в насмешку над ее стараниями — и, будто издеваясь, он останавливается — и больше Геката не видит ничего — лишь рябь на поверхности зелья.

Владыки не возвращаются, — шепчет рябь, а может, многомудрая Нюкта. Что они имеют в виду — рябь и Нюкта?

Ладонь Трехтелой баламутит зелье, заставляя все предсказания и предчувствия умолкнуть раз и навек.

Геката закрывает кладовые самой себя. И тихо шепчет:

— Владыки — да.

Но он — отвратительный Владыка, — прибавляет мысленно. И он вернется. Не потому, что он — бешеный и он должен возвращаться. Потому что я найду способ. Я приволоку его обратно в этот мир — с помощью Персефоны, с помощью Таната, с твоей помощью, если нужно будет, о Великая. Я сделаю так, что мой единственный, самый лучший, неумолимый, драгоценный враг никогда не покинет своего трона.

Геката слегка улыбается, мысленно вливает свою решимость в хрустальный флакон, крепко закупоривает и не прячет далеко.

Чтобы можно было — дотянуться.

Очаг был из сложен из камней. Тесаных, ладно пригнанных, простых. По камням вольно гуляло пламя, трогая их осторожными пальцами. Потом всплескивало ладошками и возвращалось — прогуливаться по ароматным дровам, лить тепло в комнату.

В обычный, ничем не примечательный покой. На стенах — ковры, чуть потускневшие от времени, но готовые поведать всем и каждому сценку-другую из жизни славных олимпийских богов. Безыскусный деревянный стол, прикрытый тканью, на столе — круглая плошка меда, и в глубокой чаше — отвар из трав. Тонкая, с любовью сделанная руками неизвестного мастера колыбелька, из которой несется чуткое сопение.

В кресле у колыбели поместилась женщина за вышиванием — тихо напевает за работой, и всё новые огненные цветы раскрашивают уже почти готовый гиматий. По временам опускает руки, задумчиво взглядывает в угол — и тогда пламя вытягивает шею: что там?!

Панцирь, сброшенный давным-давно за ненадобностью. Стоит, прислонившись к стене, копье — шепчет: «Все битвы кончены…» Рядом, на низком столике, должен бы лежать шлем, но его нет — потерялся, наверное. Женщина примолкает, глядя на столик, но из колыбельки слышится просительное: «А-а-а?» — и хозяин дома, присевший на корточках перед очагом, тихо говорит:

— Что ты? Пой дальше.

И протягивает руки к огню — и огонь радостно тянется тонкими пальчиками навстречу.

— Ты полюбил смотреть в огонь, — звучит в ответ.

— Огонь приносит надежду.

— На что надеешься ты? И что хочешь рассмотреть в нем?

Воин — бывший воин — не отвечает. Он вглядывается в пламя так, будто хочет узреть в нем истину, но пламя только отмахивается охристым платком: да какая тебе тут истина?! Хочешь — могу рассказать сказку.

О глупой маленькой богиньке, которой так хотелось греть, греть, греть…

* * *

Небо над головой бугрилось непропеченным пирогом. Бурым, с вылезающей начинкой, с ржано-кровавой корочкой.

Из небесного пирога медленно, по капле сочился сок: тревога пополам с предчувствием.

Уран подрагивал: ему не хотелось быть сожженным дотла. Раздернутым на мелкие шматки двумя великими армиями ему тоже не хотелось.

Гестия чувствовала себя ненужной. Как всегда, когда начинались большие битвы. Остальные богини собирались в бой: Гера делала пробные выпады мечом, Афродита пыталась увидеть свое отражение в щите, искусно кованном нелюбимым мужем… В покое смешались мужчины и женщины, бряцали оружием, забыв о различиях, превращаясь в одного, многоликого и бесполого воина, сосредоточенного перед битвой и не помнящего, что есть жизнь.

Пламя на ладошке обиженно прыгало — угрожало вот-вот погаснуть.

Гермес, влетевший в зал впопыхах, задел вихрем своих сандалий — извинился.

— Драконы! — зазвенело и запрыгало по залу, отражаясь от доспехов. — Вдвое больше, чем доносили!

— Ну, Тартар под хвост таким разведчикам! — разочарованно бухнул Посейдон.

— Одноглавки? — деловито и цепко спрашивал Зевс. — Нужно выяснить, что за твари. Из-под земли или с запада? Послать еще разведчиков…

— Мы возьмем этих тварей на себя, — красуясь, говорила Артемида. — Брат! Ты помнишь Пифона?