Не хочу.

О, Хаос Животворящий, лучше бы у меня никогда не было детей. Вообще. Пусть бы братья смеялись, а мне было бы спокойнее, потому что Владыке всегда спокойнее, когда он один…

Когда никто не может поставить на его сына клеймо – «воплощенное пророчество».

Перед гинекеем мелькнула мысль – пусть бы она успела сбежать, захватив ребенка…

– Стой!

Она не успела.

Стояла возле колыбели – вставшая с ложа, с растрепанными золотистыми волосами, с красными полосками на щеках. Целилась в меня из лука – дрожащей рукой.

– Аид, я тебе не позволю, я не отдам, я не пущу… не подходи к нему!

Видимо, поняла, что трюк с камнем не пройдет. А нового придумать не успела. Например, взять чужого ребенка – чем плохо?

– Отойди.

- Я не отдам его!

Рея Звездоглазая, свою дочь ты тоже прокляла? На собственную участь? На собственный выбор – муж или сын?

Порадуйся за дочь – она тверже тебя. Она не побоялась выступить в открытую, когда бежать некуда.

Пейте ту же чашу!

– Я хочу увидеть его.

Она вся тряслась, когда делала шаг назад. Продолжала в меня целиться – наверное, она в Циклопа бы не попала с пяти шагов в таком состоянии, но она продолжала. Целиться, кусать губы… если вдруг я соберусь заканчивать сразу же.

Я прошел мимо нее. Подошел к колыбельке – царской, искусно вырезанной из дерева, украшенной самоцветами.

Посмотрел на свою маленькую участь.

Участь смотрела в ответ черными глазами. Серьезно, с чувством выполненного долга пускала пузыри. Надувала мягкие щёки, на которым предстояло обозначиться острым, отцовским скулам. Волосики у участи тоже были черные. Руки – маленькие, лихо машущие по воздуху.

Когда я взял своё неизбежность на руки – она… он засмеялся. Помахал кулаком перед лицом – видал, мол, я боец! Широко открыл рот, лукаво на меня посмотрел – ам? Да, ам?

Я поднёс его к лицу. Коснулся губами маленького лба, пахнущего молоком.

Сын не заплакал – скрипнул недовольно – о бороду укололся. Захлопал ладошкой по моим губам, когда я приподнял его, размазал по моим щекам что-то мокрое, соленое, упавшее с ресниц.

– Будет похож на меня, – сказал я, не слыша слов. – И будет красавцем.

Первенец – значит, первый. Значит, за ним могут прийти другие. Которых тоже. Которые – тоже…

Гера опустила лук – наверное, поняла, что бесполезно. Теперь она плакала, вцеплялась в колыбель пальцами – словно могла вернуть туда ребенка только силой мысли.

– Аид, пощади. Умоляю, пощади, я уйду с Олимпа, я выращу его сама, я сделаю так, что вы никогда не увидитесь, я…

– Нет.

Нет – потому что дети, выросшие без отцов, потом становятся их роком. Лучниками, безошибочно свивающими стрелы из застарелой ненависти.

– Тогда я сброшу его с Олимпа. Он будет калекой. Будет жить со смертными. Он не будет противостоять тебе, он не…

– Нет.

Сколько выходов предложила Рея своему мужу, прежде чем он понял, что выход на самом деле один, самый страшный?

– Ну тогда я, – она захлебывалась, она не знала, что предложить мне, – я унесу его на край света, я смогу, я…

Выход на самом деле один. Самый страшный.

– Нет, – сказал я. Голос лег мягко – словно нежное покрывало Нюкты. – Нет… он вырастет красавцем. Я научу его владеть колесницей. Научу стрелять – если он захочет. Я буду на его свадьбе – я надеюсь, я буду на его свадьбе, даже если вдруг не увижу его первенца…

Гера забыла дышать, смотрела остановившимся, неверящим взглядом.

– Нет, – сказал я, опуская сына в колыбель, – я не мой отец… Если ты родишь мне еще сыновей – никто из них не вырастет в страхе. Никто не будет проглочен. А тот, кто попытается… когда-нибудь… моего сына – с тем я поступлю, как с Кроном.

Я опустил младенца в колыбельку. Нагнулся – поцеловать еще раз.

– Арес – хорошее имя. Воин. Воинственный. Смотри, как кулаками машет – мечом владеть будет на заглядение…

– Но как же… – задохнулась она шепотом. – Если когда-нибудь…

– Пусть, – сказал я, и клеймо полыхнуло, доставая до горла – и вдруг улеглось, стихло. – Тогда – пусть. Я принимаю свою Ананку.

И та, что за плечами, – зашелестела своим свитком и охнула от изумления.

...а у мальчика волосы пахнут морской волной.

По лицу, извиваясь, ползёт полуденный зной.

Просто мальчик ещё – с глазами, что тьмы черней.

Отчего, Волоокая, нет у тебя дочерей?

Чтобы кровь от крови, чтобы – как ты, точь-в-точь.

Отдала бы ты мальчику этому в жёны дочь,

Та бы кудри рассыпала по его смуглым плечам,

Та его бы любить могла – а ты бы благословила очаг.

М. Латышкевич

– Мама, а мама? А Ананка-Судьба – какая?

Плещет море. Сонно бормочут волны, почесывают берег, перекидываются бликами со звездами.

– Никто ее не видел, милый.

– А ее дочки? Ну, Мойры?

– И дочки тоже.

– Бедная. Наверное, знаешь… страшная такая. Как тетка Лисса, которая мои песенки любит слушать. А эта же, наверное, еще страшнее, ее даже Крон боялся. Да?

Смех в памяти – тихий, словно ракушки стукаются одна об одну.

– Говорят, что Судьба может ходить в разных обличиях. И иногда является сама или шлет своих гонцов – только вот встретиться со своей судьбой лицом к лицу – мало радости…

– Почему? Они всегда тоже как тетя Лисса?

– Нет. Они как подводное течение или омут. Заплывешь – и тебя потащило, и не выплыть, не повернуть.

– А эти… Ну, омуты… Они говорят, кто они такие? А как узнать, что это мой? Ну, моя Судьба? А если вдруг я не пойму, или отвернусь, или…

– Если твоя судьба придет к тебе – ты обязательно ее узнаешь.

– Да? А точно? А то если она будет страшная, или, ну не знаю, вот если ей не будет нравиться кифара – пусть тогда лучше вообще не приходит… Мам? А к тебе приходила? А ты узнала?!

– Узнала, милый. Узнала…

Мать ласкает ладонью волны – задумчиво купает руки в серебре, отчего они кажутся листьями диковинного дерева. Мать поет печально – наверное, какую-то нехорошую судьбу встретила.

Нужно встретить хорошую, – решает Ифит. Такую – чтобы красивую, и узнать сразу.

Трогает кифару – подарок дяди Прометея.

Интересно – можно судьбу приманить песнями?

Песня складывалась плохо. Складывалась – из рук вон. Струны кифары то трепетали пугливо и норовили гнусно задребезжать, то набрасывались с остервенением, ранили пальцы.

– Гинаика, – пробормотал он укоризненно, и кифара сварливо тренькнула под пальцами. Он звал ее «женой» – за то, что она была похожа на жен смертных из рассказов кузнецов и пастухов.

Матери он говорил, что никогда не женится – зачем ему, если есть такая вот своенравная кифара?! Еще есть кузница, и друзья, и учитель… был учитель.

Я должен петь о море, – повторил себе Ифит. Мать всегда говорила: лучшие песни – о море. Просто позволь ему омыть твои губы родной солью и выплеснуться музыкой. Только позови песню нереид – разве она не откликнется?

Он закрыл глаза, ударил по струнам, надеясь окунуться в прохладные волны мелодии – и волны вздохнули, раз, другой, всей необъятной грудью, словно диковинные кузнечные меха, и ударили молотами в скалы – раз-два, раз-два, раз…

Весть тогда принёс Гефест – нелюбимый сын морского Владыки. Явился – огромный, пропахший медвяным вином, но пьяный не от него – от горя. Хромая и рыча, метался по кузнице – и Ифит в недоумении переглядывался с другими подмастерьями, вслушиваясь и разбирая: «Заговор… Прометей… спра-вед-ли-вость… Громовержец… мне… к скале… а я не стану! Не стану!! Вот не стану!!!»

Вздыхали меха – надрывно, остро. Хромец хватал то один молот, то другой, в неистовстве обрушивал на сталь – будто на чью-то голову. По закопченным щекам ползли, прятались в бороде полоски слов, искусанные губы шептали: «Не стану – и все! Не стану…» – а из-под молотов разного размера медленно вытекал, рождался, обретал форму клин…