Тускло блеснул старый лук на плече.

Мир молчал, не рычал на чужака. Кто ж облает простого любопытного отшельника?

Трехтелая улыбнулась – тремя улыбками.

– Теперь понятно. Нюкта предложит им в подарок третий мир – к Олимпу и к морю. Подземный. Они так желают править… третий из братьев возьмет его.

– Но ведь все считают, что на олимпийский трон претендуют только двое Кронидов, - прошелестела Мнемозина робко.

– Нюкта полагает, что трое, – отозвалась Трехтелая и загасила огонь.

– Что же полагаешь ты, о Прополос?

– Что по-настоящему на олимпийский трон претендует один.

[1] Прополос – служительница, указывающая пути. Один из титулов Гекаты.

[2] Дадофора – факелоносица. Один из эпитетов Гекаты.

[3] Сотейра – спасительница. Один из эпитетов Гекаты.

Этною неизмеримой подавленный, зыбля темницу,

Снова с Зевесом ведет древнюю распрю Тифон…

Вячеслав Иванов

– Я ставлю на небо.

– Я ставлю на море.

– Я ставлю на…

Молчи, Мнемозина, этого не было.

Выглядит насмешкой, фантазией упившегося аэда: трехсотлетняя война, великие битвы, трое братьев – три стороны Силы. Сестры, ждущие братьев с войны, интриги, истребление целых племен, пожары… Война – стоглавая, ненасытная гидра, глотающая судьбы, калечащая жизни…

Кому, спрашивается, и на что понадобится такое выращивать?

Разве что каким-нибудь юнцам. Возомнившим по недомыслию, что они выше самой Ананки. Новоявленным пупам Земли.

К которым вовремя не явилась бабуля с игрушками.

Или, может быть, она там тоже к кому-то явилась? К этому, чужому, который смотрит из отражений неодобрительно – или к братикам его?

Что он там сказал ей – тот, к кому она пришла? «Мне не нужен древний лук, мне нужно что-то получше?» «Не хочу стрелять в отца, так царями не становятся?»

Иногда вижу его там, в водах. Белозубого, гибкого, ослепляющего блеском волос. Гордого – зачем такому старые игрушки, такой заведет себе новые…

И бабушка, пришедшая посмотреть на внука, в моем видении усмехается сухо и печально. Поднимается, складывает дрожащими пальцами яблоки в котомку. К яблокам кладет белую стрелку из адамантия. Старый, истертый лук. Потом вздыхает и медленно бредет по зеленому лугу, и трава ласкается к ее ногам, а она не замечает этого – грустна и растеряна, словно встретила не того.

А тот, кого она встретила, так и остается – без игрушек и с наивной уверенностью в том, что он знает, как становятся царями.

Наверное, садятся на золотой трон. На голову венец надевают. Выкармливают дикое, безразмерное страшилище – войну, когда могли бы – отсекать ей головы.

И стоят с тремя братьями над пропастью, выстраивают жертвенник, имя которому – клятва, считают потерянных и приобретенных союзников, строгают детей, вызывают восхищение, истребляют народы…

– Малыш, – говорю я этому, который в видениях. – Ты думаешь – так становятся царями?

Дожидаюсь его кивка там – гордого, ликующего. Да! Так становятся царями! В таких кузницах куются правители!

И тогда уже пожимаю плечами.

– Ну, тогда это отвратительные цари.

Эос не жалела росы на траву – сандалии стали мокрыми вмиг. Над головой раздалось заливистое ржание – приветствовала четверка солнечного Гелиоса, как раз выводящего колесницу в полет. Остроглазые красавцы – Ламп и Бройт, по голосам слышно. Ржут призывно, нетерпеливо: «Давай, давай! Заезжай к нам, наши соскучились!»

Всегда хотел себе колесницу – Гелиос, с которым я сошелся лет сорок назад, утверждал, что у меня талант. Коней предлагал даже – смоляных, с таким нравом, что Амалфея обзавидуется.

Только вот по колеснице тебя слишком легко найти. Отследить по летящей четверке скакунов.

А если уж ты – Аид Стрелок…

Лук трепетно соскользнул с плеча, лег на стол неуютного жилища – горной пещеры, кое-как уставленной грубой мебелью, какую сумел добыть мой распорядитель. Вчера в пещере был только стол да ещё лавка у стены. Сегодня прибавилось ложе, устланное шкурами, кресло взялось откуда-то, светильники – страшные, но все-таки горят. Вода в тазу для омовения. Уют для невидимки.

Шлем лёг рядом с луком – кажется, они там перескрипнулись на столе, подарок и подарок, близкие родичи через тех, кто их создавал. Чем-то даже и похожие – шлем получился лёгким, холодным и серебристым, будто застывшие воды текущей воды переплелись с морозным воздухом. Хтоний – по имени того мира, куда я время от времени наведываюсь втихомолку.

Наверное, лучникам невидимость больше всего к лицу. Можно бы с этим поспорить – кому она вообще к лицу бывает? Только вот что-то титану Титию, который ныне отправился жить в Тартар, спорить не хочется.

Он-то армию собирал. С драконами ездил, договаривался. Уже провозгласил – что сделает с нахальными щенками-Кронидами, когда взойдет на Олимп.

Теперь вот драконов нет, Тития нет, а армия… что армия? Разбредется, нового хозяина себе искать будет. Хозяева – они ведь не переводятся

Одно плохо: титаны эти … пока допрёшь, пока в Тартар скинешь. Ещё с отца заметил: хорошо бы на такое колесницу. Везти быстрее, опять же. И устаешь меньше: если шагать по-божественному, изламывать мир вокруг себя, морщить покрывалом, рваться к Великой Пасти в обход всего и вся… спать потом хочется – аж жуть.

Хорошо бы еще – без снов, так дружок-Гипнос неумолим: такое подсовывает… То мать, воющую над телом Крона, то послов этих – от Прометея до людей Золотого века, в первые годы, когда они дружно все убеждали, что мне суждено владычество…

Издевается, наверное, белокрылый.

Из сна меня вырвал запах еды. Настойчиво растолкал, защекотал нос, зашептал: «Эй, у меня тут утка с приправами в меду, что ж ты такое пропускаешь?!»

– Что, – сказал я, продирая глаза. – Утка в меду?

– Ага, – отозвался девичий голос, – ты ж не жрешь нектара с амброзией. Но от Деметры фиников я тоже притащила.

В голову мне прилетел мой хитон – нечего, мол, смущать.

От удивления я облекся в одежду мгновенно, а глаза продрал еще быстрее.

– Ты как меня вообще нашла?!

– Пф, - сказала Гера, которая расставляла по столу еду, подвинув лук и шлем в сторону. – Твой распорядитель орёт на всю Коркиру. Твоя коза очень громко бодает твоего распорядителя. Мой тебе совет – хочешь скрыться, избавься от этих двоих.

Прислушался – ну да, всё как обычно, Эвклей и Амалфея на два голоса выясняют – кто из них «м-м-м-мерзавец», а кто «отродье Ехидны». Пожал плечами, ополаскивая руки в тазу.

– Этак придется совсем отшельником заделаться. И в мудрецы окончательно прописаться. Как Хирон.

– Тебя и так считают отшельником. И мудрецом, – Гера пораздумала секунду, высыпала оливки на тарелку и добавила решительно: – Идиоты.

И взвизгнула, прикрываясь от летящих в нее водных брызг.

-–Так ведь к Хирону же еще засылают на обучение сыновей – особая честь, царского сына учит мудрый кентавр Кронид… ко мне, по крайней мере, не зашлют.

Слухи, которые обо мне ходят – там от «нелюдимый» до «сумасшедший» и «познавший тайны бытия» – отбивают желание искать моих советов пока еще недостаточно охотно. А вот бешеная коза и не менее бешеный распорядитель…

– И вообще, у добровольного изгнанника и отшельника должно быть что-то такое… чтобы видно было – отшельник. В войны не суюсь, в Состязании не участвую, трона не хочу, уйдите все, у меня коза! И Эвклей еще.

Гера прыснула, прикрываясь углом хламиса. На встречу со мной сестра выбралась в мужской одежде – ни дать ни взять, охотник, если не считать кое-каких форм да пышных, убранных под капюшон золотистых волос.