– Я не буду искать, если ты не хочешь, – шепнул, когда она рванулась назад. – Но я все равно буду тебя ждать. На том самом месте.

– Я не приду.

– Потому что я противен тебе? – он не дождался, пока она солжет, вгляделся в глаза и ответил сам: – Потому что боишься. Себя. И не только себя. Скажи, у твоего страха есть имя?

– У моего страха не одно имя, – проговорила, задумавшись и устремив взгляд в себя.

– Значит, я угадал и ты несвободна?

– Ты угадал, морской. Титаны в Тартаре свободнее меня

– А твое сердце?

Она молчала. Смотрела, как настойчиво бьются о скалы волны. Как гордо возносят головы. В надежде однажды прижаться – и никогда не отхлынуть назад.

– Я всегда буду петь для тебя, – сказал Ифит. Поднял ее ладонь к губам. Коснулся полосы от тетивы, врезавшейся в кожу. Она не отняла руки, и он отпустил ее сам – словно звук с кифары. Выдохнул: – Теперь всегда – только для тебя.

Перехватил кифару – и гинаика выплеснулась в переливчатой мелодии о золотых волосах и синеве глаз. О том, что красота Афродиты – ничто, и о лучнице, которая шлет стрелы любви и сражает наповал с первого выстрела-взгляда.

Как просто, – пела гинаика. – Я – море… ты – скалы… Разве есть скала, которая не мечтала бы услышать песню моря?

Ифит играл с закрытыми глазами. Чтобы не видеть, как она шагает в волны, словно в бой. Изламывая мир вокруг себя, возвращаясь туда, откуда пришла.

Наверное, в мечту.

– Безумец, – сказал подошедший Прометей.

Учитель жадно вдыхал морской воздух. Растирал грудь, на которой теперь виднелся глубокий, не до конца заживший шрам. И смотрел с жалостью, с горечью… с ужасным предвидением.

– Пойдем. Тебе придется сопровождать нас с женой в скитаниях на краю света – если Аид узнает, кто…

– Я его не боюсь, – легко возразил Ифит. – И я никуда не уйду. Здесь она.

– Ты не знаешь, кто она.

– Мне все равно, кто она. И кто он. Который с ней. Я буду там, где она.

– На Олимпе?!

Прометей скрипнул зубами. Махнул рукой, как бы говоря: «Пусть все идет как идет». И выговорил с болью:

– Это Гера, дочь Крона. Жена…

Ифит вскинул брови – но удивление не пришло. Гера, дочь Крона. Жена Климена Отшельника, Климена Мудрого, Справедливого и Милосердного. Эгидодержца. Криводушного.

Мать говорила – смотреть нужно на важное…

– Да, – сказал он и тихо засмеялся. – Она его не любит. Я видел – она не любит его.

Тот, на золотом троне, представился неудачником. Мелкой сошкой, неспособной завоевать сердце собственной жены. Ничтожеством, которое не может никого сделать счастливым.

Бессильная, скудная помеха.

– Она носит в себе войну, – пробормотал Провидящий, глядя туда, где стояла Зигия. Полными прозрения глазами.

– Мне все равно, – легко отозвался Ифит. Засмеялся, почувствовав себя легким, будто ночная рыба, выпрыгивающая из воды. – Кто она, кто он. Особенно – кто он. Я всё равно буду петь для нее, учитель.

Наверное, Провидящий хотел спорить. Но взглянул в глаза Ифиту – в бездонь, искрящуюся веселым смехом – и только безнадежно махнул рукой еще раз.

Гинаика в ответ рассмеялась струнами.

* * *

«Не придет, – шептало море. – Не придет, безумец. Она супруга Эгидодержца. Климена Милосердного, который настолько милосерден, что его все боятся. Не придет, не жди».

Ифит улыбался морю. И пел. Так, будто златоволосая Зигия могла его услышать. Пел о солнечных лагунах и нереидах, катающихся на волнах, и о ночах, высеребренных луной, и о тягучих криках чаек на рассвете.

«Кто ты, а кто он? – кричали чайки. – Ты вздумал украсть жену у Владыки? А когда он явится за ней – что будешь делать?»

Ифит пожимал плечами, улыбался. Пел о стрелах, летящих без промаха – взглядах красавиц. О жарких ночах на берегу, когда нереиды водят хороводы. О гибких телах, сплетающихся в диковинный узор страсти.

Нереиды заслушивались песнями, мать не спрашивала – почему он приходит на тот самый берег и для кого поет.

Прометей исчез на краю света, и никто не смог отыскать – какой герой пошел против воли Климена Справедливого? Какой опасный бунтовщик нарушил порядок?

Наверное, почему-то и не особенно искали. У того, на золотом троне, были свои заботы: над ним грянул долгожданный рок, ударило пророчество: «Тебя свергнет сын». И родился бог войны – неуступчивый, строптивый, со сквернейшим характером, как уверяли нереиды.

Ифит пожимал плечами и пел о штормах, когда волны в самоубийственной ярости бросаются на скалы, расшибаются в пыль, в клочки, в мелкие брызги. О том, что любые штормы стихают – и блики солнца ярче играют на угомонившихся волнах.

Он не считал песен, не считал дней.

Не считал лет.

Не желал считать – сколько раз море, ветер, небо – все кричало ему насмешливо: «Одумайся, она не придет!»

Гинаика говорила другое.

Она пришла, когда последний луч летнего солнца пролился на берег, подмигнул и пропал. В одеждах лесной нимфы-охотницы шагнула на песок. Сжимая лук – будто в нем хотела найти ободрение.

Прошла по песку и села рядом. Сказала так, будто не прошло двадцати лет со дня их встречи.

– У тебя ядовитые песни, мальчик. Они словно занозы – вцепятся, и не вынешь, и слышишь их в снах. Можешь считать – они победили, и я пришла.

– Хочешь – разобью кифару? Петь можно и без слов, о Зигия. В таких песнях бывает еще больше смыслов.

Колесница Селены-Луны неспешно взбиралась в небо. Лошади сыто поглядывали по сторонам: ничего интересного. Музыкант и нимфа сидят на песке.

Звездами выбрались полюбоваться.

– Провидящий сказал тебе, кто я?

– Да. Сказать, что я ему на это ответил?

Она молчала, и в молчании была ответная песня – за все двадцать лет. О том, как хочется рвануться и стать птицей, летящей на берег моря, о том, как трудно беречь чужие очаги, когда в твоем собственном горит холодное, хоть и чистое пламя долга, только долга… О сыне, отмеченном страшным клеймом пророчества, о муже, который смирился с Судьбой – или только сказал, что смирился? О проходящих словно в сражениях годах, и о том, как она приходила, крадучись, на берег – двадцать лет, чтобы послушать песни… Сегодня вот пришла не крадучись – потому что даже скалы устают.

– Спой для меня, морской, – попросила шепотом, склоняя ему голову на плечо.

Луна вплетала серебро в ее золотистые волосы. Путала лучи в его черных кудрях.

– О чем мне спеть для тебя, прекрасная? – спросил он, вбирая глазами ее образ.

И разобрал почти неслышно.

– О скалах в объятиях у моря.

Море вздыхало, вторило предвечной песне – для двоих.

Персефона, зерном загубленная!

Губ упорствующий багрец,

И ресницы твои — зазубринами,

И звезды золотой зубец…

М. Цветаева

Нет, это не я. Не Аид Громовержец, Владыка Олимпа. Не Эгидодержец, Гостеприимец, Щедрый Дарами, Справедливый и Мудрый. Не хозяин Золотого Века, у которого всё началось правильно.

Не я сижу там, под серебристым тополем, в любом отражении, не я стряхиваю с плеч серебро тополиных листьев – и роняю с пальцев алые капли. Слышишь ты, в отражении? – кричу я вновь и вновь. Это не я.

Потому что у меня все началось правильно. И продолжилось, наверное, тоже правильно. И закончилось… почему мне так хочется знать, чем у тебя там закончилось, не-я из отражений?

Отражение дарит короткий, хмурый кивок. Смотрит пасмурно исподлобья: воин, дурак, вор… невидимка. У которого все началось неправильно. И потому у него все – не как у меня.

Все ли?

Жаль, он не может говорить. Может, я спросил бы его – как у него там. Идёт по новой дороге, проторённой, неизведанной – или спотыкается об узлы, связанные старухами-Мойрами?