– Я… – и осеклась, остановилась, споткнулась о прищур взгляда. Недетского взгляда, неюношеского.

«Зачем ты… охотишься на меня?»

«Будущим царям нужны наставники».

«А кто тебе сказал, что я буду царем? Или что я хочу им быть?»

«Но ты хочешь свергнуть своего отца. Я – богиня разума и могу научить… подсказать».

«Подсказать, как смотреть, подсказать, как стрелять, подсказать – как свергнуть отца. Чего я буду стоить, если мне все время будут подсказывать?»

Метида вдруг почувствовала себя странно юной. Дочь Океана стояла перед юнцом – сыном Реи Звездоглазой. Ёжилась под пронзительным взглядом будущего.

И ощущала себя легкомысленной девушкой, которая ничего не может дать тому, кто стоит напротив.

Ни решимости. Ни мудрости. Ни зоркости.

Ни окрылить, ни направить – дойдет сам. Может, собьет в кровь колени по пути. Но дойдет.

Улыбка – непослушная, озорная – стала шире, полезла на губы, упорная. А так хотелось красивой истории, – подумалось вдруг Метиде. О всеобщем блестящем спасителе, возмужавшем на Крите. Впитавшем в себя поучения богини Разума.

О будущем, одетом в сияющие одежды, которое позволит давать себе советы, выполнять за него работу, вести…

В таком будущем можно было бы утонуть, словно в Океане, – подумала вдруг Метида. Раствориться в нем навеки.

Так может, пусть себе непричесанное, дикое будущее бегает по лесам? Играет в игры, учится смотреть и притворяться. Да, Мойры, мудрые советницы. Я нашла Судьбу. Для всех.

Посмотрела на нее и решила оставить в покое.

– Позволь подарить тебе хотя бы оружие, – сказала она, сглотнув, – в память о нашей встрече… Литос[1].

Он смутился, кажется. Покосился в сторону свиты и проговорил тихо:

– Те, кто меня воспитал, говорили, что мужчина может подарить женщине что-нибудь в память о встрече. После ночи. Не знал, что бывает и наоборот. И у тебя пока нет причин дарить мне подарки, богиня.

Метида замерла. Посмотрела на юношеское лицо с пронзительными глазами. Подумалось вдруг: почему нет? Он поймет. Он не потребует ничего взамен.

– Ты развеселил меня – это пока никому не удавалось, – помолчала, решилась. – А если мне вдруг захочется купить твою ночь? Возьмешь от меня подарок?

И засмеялась, понимая – что чувствуют сестры, которые плещутся в легких волнах дни напролет. Смешно это – когда удается зардеться судьбу для всех.

– Если вдруг стану царем – может, и возьму, – усмехнулся сын Крона, и разговор окончательно скатился в глубины Тартара. – Цари они такие… странные. Только ты учти, у меня уже есть оружие. Два оружия. Лук и стрела – подарки от бабушки. Как их на что-то сменить?

– Бывает – оружие меняется. Когда меняется… – глянула на лук, на легкую белую стрелку, которую стрелок выхватил словно из воздуха и теперь вращал в пальцах. Осеклась, побледнела. – И давно тебя навещала… бабушка?

– Лет семь назад, – пальцы юноши бережно погладили истертый, обшарпанный металл. – С тех пор и играю.

– Играешь… – эхом отозвалась Метида, не отрываясь взглядом от лука, от серебристой стрелки. Подняла глаза, сказала тихо: – Прими от меня хотя бы знание. Оружие может быть – одно. Всегда одно – до тех пор, пока его не поменяешь.

– Но она дала мне два…

– Может быть, она тоже во что-то играла, Литос. Древние любят загадывать загадки. И играть. А может быть…

Больше она не сказала ни слова. Он тоже молчал. Задумчиво щурился на стрелку в своих пальцах, поглаживал лук – словно решал: какой подвох может заключаться в том или этом?

Стрелка и лук хранили невинность и покорно лежали в пальцах.

Метида вздохнула. Перехватила последнюю стрелу взгляда – черную, выкованную из задумчивости.

«Во что играешь ты, о Литос?» – пустила навстречу свою.

«Увидишь, – ударило в ответ. – И помни: я не буду играть вечно».

И – только в отдалении зашелестели кусты да закачалась на ветке мертвая гадина. Из других кустов неторопливо вылез обширный козий зад. Покачался и двинулся в заросли, как корабль – в бурю.

Было? Не было?

– А кто это был? – окликнула нимфа из свиты.

Метида не ответила. Перехватила копье, двинулась вперед. Передернула плечами, пробормотала на ходу: «Так… местный один. С козой», – и удивила свиту прытью. Спешила к тому месту, где остервенело выли псы, бросаясь на выползшее из-под земли чудовище.

С шипастым хвостом, с когтистыми лапами. С полной пастью зубов, которыми тварь уже успела покалечить двух куретов и изранить почти всех собак.

Визги, всхлипы и рычание тесно переплелись в воздухе.

– Богиня! – возопила свита позади. – Ты на это охотиться будешь?!

Метида остановилась, укрылась за стволом. С усмешкой качнула головой.

Зачем охотиться, если можно смотреть?

Вот охотники. Наскакивают на подземного жильца в смешной надежде, что это он – их добыча. Вопят, размахивают копьями, подбадривают, суетятся, то за деревья отскочат, то товарищей позовут. Псы – бросаются в бездумной верности, виснут у чудовища на чешуйчатых боках, на мощных лапах, развлекаются под ударами хвоста. Зачем? Для чего? Хозяин сказал.

Вот хор нимф – истошно визжат, дают советы издалека. Мужчинам – как воевать. Нимфам виднее, рядом с ними не хлещет шипастый хвост, на них не нацелены клыки.

Вот сама подземная тварь – глаза пылают огнем.Подземные твари иногда выбираются из своих логовищ – когда услышат шум охоты. Подставляются, открываются мнимо. Охотятся на доверчивых охотников, которые думают – что главные здесь они.

Иногда у тварей получается. Вот как здесь.

Еще один сбитый с ног курет покатился по влажной траве, закрывая руками изорванный бок.

Если только…

Стрела свистнула из ниоткуда. Явилась из воздуха, белая, легкая.

Адамантовая.

Аккуратно и строго воткнулась чудовищу в горло. Напоминанием: не следует забывать о случайностях. Нелепых, бегающих по лесу… играющих.

Таящихся в невидимости, у тебя за спиной.

Богиня Разума кивнула своим мыслям.

– Это – не моя, – сказала тихо голосам Мойр, живущим в памяти. – Это – не чужая… Это – для всех.

[1] Литос – камень. Метида намекает на то, что проглотил Крон вместо первенца.

Не погребет ли Крон и их всеобщей тьмой,

Как преждебывшие поэтов песнопенья?

Н. И. Гнедич

В Стигийских болотах, части чуждой мне вотчины есть особая тропа – кривая, будто спина старика, которую несколько раз перетянули палкой. Корявая, петляющая меж болотных, изъеденных болезнью ив, уходящая в туман… временами теряющаяся между кочек, которые облюбовали ядовитые змеи.

Сама ядовитее змей, которые норовят хватануть за ноги. Сделаешь шаг – и почувствуешь, как за спиной сгустится и зашевелится что-то темное. Обернешься – не увидишь пути. Крикнешь – и туман отзовется десятком твоих голосов… твоих ли?

Взглянешь в мутную, слегка прикрытую ряской воду – вода посмотрит десятком лиц.

Твоих ли?

Замешкаешься на секунду – и тропа под ногами станет десятком троп. Твоих ли, путник?!

Ступай себе вперед, путник, – это единственный способ идти по своей тропе.

Идти и верить, что все-таки идешь по своей.

Иногда тянет войти туда – в чужую, Стигийскую бездонь. Шагнуть вызывающе на эту самую тропу. И посмотреть в лицо чужаку – тому самому, у которого все вышло неправильно.

Спросить у него: сколько вас там на самом деле? Чужих и смутно знакомых? Сколько нитей, сколько путей, сколько жребиев, сколько…

Вот бы стать там, на тропах, взглянуть в отчасти чужие лица, вызвать на разговор непохожих двойников. Поделиться впечатлениями: а у тебя оружие какое? А жена? А жребий-то хоть какой взял? Нет, серьезно?! Ну и жизнь у тебя, нелюбимчик Судьбы. А у меня вот…