— Да он и так почти в Тартаре!

Почти в Тартаре, — пропела она про себя. Подземный мир, источник тьмы и несчастий. Худший из уделов. Обитель чудовищ, таких же, как он сам.

Место не для верных, не для счастливых…

Ананка-Судьба расщедрилась — в изобилии баловала плодами. На поверхности все было из рук вон плохо: Зевс носился по очередным любовницам, Гея родила Тифона… Но из подземного мира вести шли одна лучше другой: начались суды, нереидка наконец умерла (или в дерево превратилась?), и аэды воспевают суровость подземного Владыки…

Под конец Ананка сыпанула милости горстью: дочь Деметры явилась из подземного мира с губами, перепачканными соком граната. Нажить во враги разъярённую Деметру, получить ненавидящую его жену, да ещё только на четыре месяца в год, — этот просто не мог придумать лучше.

С удовольствием устрою твой семейный очаг, братец, — думала Гера, подбирая убор побогаче на свадьбу. Ты выбрал достойную пару. Она будет тебя ненавидеть четыре месяца, а остальные восемь ты дополнишь любовницами. А что бы подарить твоей несчастной невесте? А, ожерелье от тетушки. Четыре черные жемчужины, восемь белых, четыре чёрные… пригодиться отсчитывать, сколько нимф ты притащишь на семейное ложе в ее отсутствие.

Свадьба была восхитительна. Бледный и мрачный жених. Невеста в отчаянии. Гневная Деметра.

Можно было махнуть рукой и заняться любовницами мужа: их что-то расплодилось…

Её все-таки ударило не сразу. Слишком заманчиво было участливо хлопать Персефону по плечику и рассказывать, что «мужчины все такие, нужно просто расправиться с несколькими его шлюхами». Негодовать на то, что дочь у Деметры какая-то нерешительная и не является за советами. Ронять за рукоделием: «Ах, несчастная девочка…»

Пока несчастная девочка не начала ей с торжеством излагать историю Минты:

— Тётя, тебе бы это понравилось. Она кричала, пока из ее рук прорастали листья. Молила подарить ей жизнь… А как он смотрел на чашу с этим отваром! И я сказала, что с каждой — с каждой будет так! Что бы он ни делал, но с каждой!

Голосок дочери Деметры звенел торжеством соловья в летнюю ночь. Сама Деметра одобрительно кивала головой: так, так. Афродита заинтересованно вытянула шею, отбросив вышивку. Гестия рот приоткрыла.

— А он?

Торжество мстительницы исчезло из зеленых глаз. Сменилось недоумением. Покрасневшая Персефона провела пальцем по губам, словно стирая с них печать поцелуев.

— Ну, а он… в общем, ничего…

И Геру ударило именно тогда.

Тартар, да ведь он её любит. Не владеет, не использует, а любит. Раз даже не ударил за такое. И — о, Хаос, Хаос! — Персефона не истребляла других любовниц мужа, потому что у него не было других любовниц, потому что он просто сидел — и ждал её восемь месяцев, проклятый, ненавистный, вот и Афродита подняла брови, шепчет одними губами: «Он что — по-настоящему?!..»

— Твоему брату место в Тартаре!!!

Зевс в ту ночь поднял брови, вот как сейчас. Улыбался пресыщено — вернулся от очередной смертной.

Гера металась по покою, обжигая супруга яростью, потому что этот — он не может, не должен, не способен любить, любить должны настоящие Владыки, они обязаны возвращаться к своим царицам и ждать их, а не как с этим, а безмозглая девчонка даже не понимает, что на неё свалилось это самое, о котором мечтают все богини Олимпа, и правильно не понимает, потому что этого просто не может быть…

— А что же бедная Персефона? — Зевс улыбался, причмокивал губами, и Гера с ледяным спокойствием вдруг поняла, что эта улыбка не отцовская — мечтательная.

Хорошо, — подумалось с облегчением. Хоть раз вовремя. Она ответила мужу что-то незначительное, чувствуя, как ярость начинает уходить, сменяясь предвкушением.

Это неприятно, когда твоей жёнушкой овладевает брат, правда? Если бы Аид не любил жену — тогда было бы неинтересно. Ничего, скоро он узнает, как тяжелы рога. А Персефоне представится случай родить от Зевса — обычно ублюдков мужа Гера презирала, но для этого поклялась сделать исключение.

Даже выбрала подарки для новорожденного — поздравить Деметру, у которой наконец-то появились внуки, подобрала тон, чтобы посетовать на мужа и вздохнуть: «Понятно, почему Аид ничего не сделал, это же Зевс…»

Смешно, смешно, смешно…

Они все не понимали. Шептались о своём, нелепом: «А он её — прямо в подземном мире! А она потом дочку родила, да страшную такую… Ну, немудрено, Зевс ведь к ней змеем явился…» Сочувствовали Деметре, ходили за подробностями к Персефоне…

Никто не видел ярости Зевса, вернувшегося тогда — ни с чем, Гера сразу поняла, что ни с чем. Не замечали тайных улыбок Персефоны, задумчивых взглядов в никуда, расправленных плеч… От олимпийских сплетниц даже ускользнул спор о том, каким должен быть настоящий муж и шепот девчонки:

— Щит… муж, готовый закрыть жену от любой… любого… копья… Заслонить собой.

Они не рассмотрели её рассеянного взгляда — а Гера разглядела, скользнула внутрь него, мельком увидела зеленую долину, яростного Зевса, а перед ним — темную фигуру с неистово горящими глазами: «Я открою Тартар!»

Этого не было, — сказала она себе тогда. Ладно, он верный. Но не настолько же. Владыка не может ставить свою вотчину под удар ради женщины. Угрожать развязать такую войну ради жены? Бред, морок. Такое мог обещать либо безумец, либо…

Не Владыка.

Это она поняла в их последнюю встречу. Зевс, обмотанный цепями, храпел на кровати, по коридору вот-вот должны были раздаться шаги заговорщиков — Аполлон и Посейдон в пути… А она смотрела в лицо подземному брату, явившемуся разрушать её заговор. Тянула время, бросалась хлёсткими словами, выдавая застарелую обиду на мужа («Надо мной смеются! Смеются!»)

И думала: зачем тебе свободный Зевс, а, подземный? Ведь ты же должен понимать, какой это шанс. Морской трон станет свободным. Ведь Владыки всегда тянутся к большей власти…

Но перед ней стоял не Владыка. Муж, брат, друг, воин кто угодно — но не Владыка. Когда он успел сделать этот проклятый мир своим домом? — устало подумала Гера. Нет, как он это сделал? Как посмел остаться собой, когда Зевс давно…

— Молись, сестра, — шепнул он, исчезая, за миг до того, как Аполлон и Посейдон шагнули в комнату.

Она молилась, чтобы его постигла неудача, но Ананка, конечно, не послушала, и потом был разъярённый Зевс — снова полновластный властитель, яростное сверкание молнии, удары бича между землёй и небом и — хуже бича — удары прибоя ненависти внутри.

Ненавижу.

— Ему место в Тартаре.

Сколько мыслей, памяти и ненависти можно вместить в миг, пока вскидываешь руки — а потом сразу опускаешь?

— Сколько раз слышу от тебя это — и никогда не объясняешь, почему.

Зевс усмехается. Ленивой, спокойной, владыческой улыбкой. За которой никогда не будет былого тепла, потому что тепло, как дружбу или любовь, Владыки оставляют ради тронов, ради жребиев…

Что сказать?

… в Тартаре — потому что осмелился быть свободным?

…в Тартаре — потому что у него есть дом, которого нет у меня?

…в Тартаре — потому что верен?

Победителю не понять проигравшей.

— Ты мудр, о, мой супруг, — вылетело пустое, обыденное, олимпийское. — Мне ли говорить тебе об очевидном?

Ты меня не поймёшь, — рвалось с губ. Она беременна. Я видела, как она спускалась сегодня с колесницы — будто боялась расплескать. Глупая дочь Деметры, в глазах которой сияет гордость за своего проклятого мужа. Которая знает, что он дождётся. Что будет её щитом до последнего дыхания.

Который верен. У которого дом. Который всё еще — не только Владыка, но и…

— Ему место в Тартаре, — шепотом повторила она. Устало и царственно повела плечами, сбрасывая с них одежду: когда Зевс смотрит так, время исполнять супружеский долг.

Только договорить в мыслях невысказанное.

Ему место в Великой Бездне — чтобы я перестала каждый день сравнивать его с тобой, Громовержец.

— Хэй! Пирра! А-ууу!