Показалось вдруг, пригрезилось: у воина ссутулены плечи, черный гиматий, в пальцах сжат двузубец... Видение размылось маревом: какой двузубец, какое оружие, чем можно бить, когда перед тобой царь царей?

Тут только бежать… бежать!

— Хтоний, царица!

Голос у Таната Жестокосердного был жестким и хриплым, и Персефона не успела подумать, что шлема нет при ней: пальцы, судорожно вздрогнув, схватили из воздуха пришедший ниоткуда шлем.

Холодный металл скользнул по щекам, разрывая оцепенение — бежать!

— Беги! — резанул голос тетки Гестии, ее Кора так и не увидела — увидела только, как на месте змея клубятся тучи, из которых возникает дышащая гневом и величием фигура с трезубцем.

И повернулась, отчаянно изламывая мир, не зная — куда можно сбежать от гнева Олимпа.

Падая — в темноту.

Вмиг изнеслась из нее, копием поражая, Афина;

Пали под ним Гиганты многие; прочих гремящий

Бог низложил; развалилися горы, и в Тартар глубокий

Сверглись враги.

П. А. Катенин

– Ты Мудрая, – сказала ей мать однажды. – Ты должна.

Сказано о чём-то, что не помнится. Помнится только – должна.

Мудрость всегда должна кому-то.

Обязана примирять метким словом склочных олимпийцев. Блюсти мир на земле и в небесах. Быть идолом для смертных, снисходя к их просьбам. Покровительствовать наукам и ремеслам. Изрекать то, от чего будут ахать: «Ух, и сказала!» Прорицать будущее, толковать предсказания – и чутко улавливать пожелания тех, кто над богами – Прях.

Знать, куда ведет твоя нить – и следовать по ней.

Быть Мудрой – значит вечно быть должной что-то Ананке-Судьбе.

Быть Мудрой – значит быть одной. Потому что ничто не должно затуманивать холодный и чистый разум.

Быть Мудрой – быть как та.

Та приходит редко и только в дурные, холодные ночи. Глядит грозно и обвиняюще, потрясает эгидой, с которой слепо пялится чья-то голова. Вскидывает голову и шевелит губами, и ее слова по губам прочел бы даже глупец.

Я – дочь Зевса Громовержца, вышедшая из его головы. Я – Афина Мудрая и Воинственная, любимая дочь своего отца, покровительница наук и ремесел, олицетворение рассудочной войны. Та, к чьим советам прислушивается сам Эгидодержец, чье почетное место – на Олимпе…

Я – та, кем ты могла бы стать, если бы не изменила своей мудрости.

Она стоит, опершись на копье, и глядит с презрением. И от серых глаз веет ледяным, завораживающим, вечным одиночеством.

Отвечать снам глупо, но единожды изменив показной, выхолощенной, придуманной кем-то мудрости – можно изменить и второй раз.

– Да. Ты та, кем я никогда не позволю себе стать. Вечная должница и вечная пленница, для которой Мудрая – не прозвище, а клеймо. Так пусть меня не будут звать Мудрой. Пусть будут звать Невидимой. Или пусть не зовут вовсе. Я – дочь Метиды Разумной и Аида Невидимки, и одного этого было бы достаточно для меня сейчас… всегда.

Мудрая глядит с издевкой, с пренебрежением. Словно на грязь. Колко спрашивает взглядом: не слишком ли мало? За ней, мудрой, стоит призрак – безграничное величие Олимпа, и слава алтарей, и город, названный ее именем…

– Иногда мудрость в том, чтобы отказаться от чего-то – и обрести большее. Глядя на семечко – можешь ли ты предсказать, какие плоды оно взрастит? Можешь ты предсказать мне – что я обрету и кем стану?

Мудрая в снах кривит губы и молчит. Бросает упрямый взгляд, стараясь скрыть досаду от незнания. Выплевывает через силу:

– У тебя неправильно началось. И теперь даже Ананка не сказала бы – чем закончится.

Смотреть на ту, в доспехе, в копье, с эгидой, овеянную славой – все равно что глядеть на полуденное, злое солнце. Больно от искушения, больно от сомнения, больно от вечного вопроса: так у кого же закончилось правильно?!

– У кого? – шепчет она, и сама слышит, что ее голос прорывает пелену сна, и мечется, пытаясь разрешить загадку. – У кого правильно? У кого всё… правильно?

– У нас.

Это не та, из сна. Это другой шепот – живой и настоящий, щекочет висок.

– У нас будет правильно, – уверенно повторяет кто-то шепотом. – У нас с тобой всё будет правильно, моя царица.

И Мудрость во сне уходит, краснея от зависти.

Утро подкатилось под щеку румяным яблоком. Яблоко пощекотало алым боком нос, к плечу скатилось. Афина улыбнулась сонно, вдохнула яблочный запах. Захотелось опять закрыть глаза – слетать во сне к материнским яблочным садам, пусть мать будет хмуриться и ворчать, и говорить, что она должна…

Плод был золотисто-алым. Прекрасным – пальцы попросили ткацкого станка. Выткать золотисто-алые яблоки.

Утро же было неправильным.

Фальшиво безмятежным. Полным слишком заливистого птичьего пения: давно рассвело.

Одиноким.

За последние годы она привыкла просыпаться от ласк мужа. Арес поднимался всегда с рассветом, на неуловимую минуту раньше нее – и частенько старался продолжить то, на чем закончили вечером. «Не хватило тебе, что ли», – ворчала Афина, когда он прижимался сзади, начинал играть с разбросанными по ее плечам волосами, покрывал поцелуями плечи, стискивал грудь… «Не хватило», – отзывался муж охотно. Говорил: мечтал о ней столько лет, что теперь насытиться трудновато.

А я сколько-нибудь лет мечтала? – задавалась вопросом Афина – и не могла ответить. Потому что не помнила – когда из вздорного, раздражающего юнца с Клеймом Кронида Арес успел стать большим. Мыслей о нем она стыдилась, чувства – глушила, порывы – убивала боями на арене. Когда все думают, что ты мудра – легко убедить себя в том, что так и есть.

Признаться себе, что ты полюбила брата, которого все прочат на трон, гораздо труднее.

Афина приподнялась. Села в постели, покатала задумчиво в пальцах чудесный плод. Наверное, из сада титана Атланта, из сада Гесперид. Откуда только взял?

Мужа рядом не было – только выемка в постели, хранящая след его тела. Небрежно брошенное на стул стрекало: не взял колесницу. Спешил? Просто не хотел будить?

Колесница. Вспомнилось на миг: летит смоляная квадрига, и ветер весело рвет одежду с плеч, намекает: зачем?! И вздымаются клубы пыли, и пьянит аромат близкого моря, и сильнее него опьяняет аромат свободы: всё, хватит, я больше не должна…

И где-то в бесконечной дали остаются проклятый Олимп и проклятое пророчество. И звучит, ободряя, только для нее: «Хорошо сделано, дочка».

* * *

С отцом она советовалась часто – не прибегая для этого к словам. Достаточно было полувзгляда, полужеста. Иногда и этого было не нужно: она знала, что он сказал бы.

Знала, что он смеялся, когда услышал – как Арес похитил ее, безмятежно танцующую на лужайке. «Безмятежно?! – взмахивал руками Арес. – Да ведь даже Деметра не поверит. Вот если ты охотилась или тренировалась в метании копья…» – «И каким образом ты меня похитил, если у меня было копье?» – «Уклонился от твоего броска. Или мы схватились, и когда копья переломились, уволок. Аполлон эпическую поэму об этом сложит, царица моя!»

Своей царицей он назвал ее в первый же день – когда кони начали выдыхаться, и пришлось прекратить бешеную гонку почти на краю света. Она тогда взглянула на пещеру, возле которой они остановились. Хмыкнула насмешливо:

– Не сожалеешь, царевич? Вместо пророчества – изгнание, вместо трона – камни, дворец – пещера…

– Зато у меня в царицах – Афина Мудрая, – отозвался он и протянул руку – помочь ей сойти с колесницы. – Что мне троны?

Потом еще всё не решался подойти: разводил костёр, подстрелил пару зайцев, пока она набрала диких яблок, распрягал коней, устраивал немудрёное ложе – и поглядывал недоверчиво. Будто полагал – взбалмошный мальчишка – что Афина Мудрая способна сбежать с Олимпа понарошку.