– С Афродитой ты тоже робок? – спросила она, распуская волосы и скидывая хитон. – Или полагаешь, что ты сможешь в изгнании уклониться от своих обязанностей? Или, может, хочешь подождать настоящей свадьбы, с обетами и благословениями родителей? Ждать придется несколько веков, так что ты…

Осеклась, присмотрелась к ставшему столбом Аресу. Слишком восхищенно смотрит – подумалось. Афродита что – и не раздевалась перед ним никогда? Или нимфы, с которыми он убивал время, были так уж уродливы?

«Просто я думаю, что это сон», – сказали черные глаза незадачливого похитителя. Афина усмехнулась. Выбросила из-под ресниц ответный взгляд: «Так я бы на твоем месте не медлила, Клименид: вдруг проснешься».

Потом было жарко и тесно, и он приподнимал ее бедра и сцеловывал с губ шепот: «Если бы ты… так владел мечом… у меня бы на арене… не было ни шанса», и в волосы набивались сухие травы, и он смешно боялся причинить ей боль («Хаос, ты что, правда? Вспомни арену»), и звезды дружно прикрывались от смущения облаками Нефелы – будто покрывалами.

И всё было правильно.

Потом она учила его драться на мечах: «Ну, есть же у тебя способности, ведь ты же его сын». Он узнавал соседей, заводил слуг, начинал постройку дома. Рвался назад на Олимп, когда прошли слухи о бичевании Геры: «Я знаю, что он не станет, я верю, но там что-то началось, и я должен… должен!»

«Не должен», – сказала Афина, угадав желание отца. Взъерошила мужу волосы. Сказала тихо: «Он не хотел бы, поверь. Отец не первый год играет с Ананкой: как бы там ни было, он справится. Но ему трудно. Он – на виду. И потому надежда на нас: нам нужно скрываться и наблюдать».

– Наблюдать за чем?

– Чтобы понять.

– Понять – что?

– Кто начал это. Войну нельзя выиграть, если не знаешь – против кого воюешь.

– Войну?

– Да. Ты знаешь, что мать-Гея снова родила для себя? Безобидного ребенка, Офиотавра. Кто-то умертвил его. Кто-то, кто хочет, чтобы Гея ненавидела Кронидов. Кто незрим даже для Владыки Олимпа – и потому мы должны оставаться здесь и наблюдать. Собирать союзников. И ждать.

Арес нахмурился было – ждать у него получалось плохо.

– Помни о пророчестве Мойр, – напомнила она тогда. – Не нужно тебе быть рядом с отцом в такой момент.

Арес кивнул, принял игру, смирился. Он часто позволял себе соглашаться с женой. Когда они уже обзавелись домом, слугами и хозяйством, когда в их дом начал заходить и советоваться с Афиной Прометей Провидящий – Афина краем уха смогла услышать обрывок разговора между Аресом и Эпиметеем. Брат Провидящего тогда только-только женился (по слухам – жену ему в наказание за неуступчивый нрав подкинули боги Олимпа) – и вот теперь хмыкал о том, что Арес как-то уж слишком покорен жене.

– Ты, значит, свою не слушаешь? – уточнил Арес спокойно. Дождался кивка и обрубил: – Потому что моя – Мудрая, а твоя – дура.

– Ты не Мудрая, – бессильно шептала мать, к которой Афина осмелилась наведаться только через три года через побега. – Иногда мне даже кажется – ты не моя дочь. Променять всё на мальчишку…

– Ты растратила всю свою мудрость, кувыркаясь с Аресом в постели, – презрительно фыркала бывшая подруга Артемида. – Стоило оно того?

– Да какая уж теперь мудрая! – отмахивалась молва.

Афина кивала. Подтверждала матери: да, я не только твоя дочь. Усмехалась Артемиде в лицо: может, и стоило. Не вслушивалась в молву.

Подхватывала, будто нити, все, что случилось, ткала единое полотно: вот являются заговорщики, которых незнамо кто подначил… впрочем, ясно кто – Мом Злонравный. Почти удавшееся свержение отца – каким-то чудом заговорщики оказались поверженными, а Аид Невидимка освободил себе руки и едва было не посадил на трон Олимпа своего сына – и любовника Геры.

– Двадцать лет, – процедил Арес, когда услышал о том, как свергали Климена Олимпийского. – Двадцать лет думал, что это я… Тартар бы взял этих Прях!

Возвращаться на Олимп они не стали. Даже когда чаши качнулись было: вот она – война с Посейдоном! С подземным миром! Вот – война…

Не та война.

– Будет другая, – тихо сказал Прометей.

Он пришел в тот день, когда Аид должен был нарушить клятву Стиксом. Афина знала: нарушит. Значит – конец Посейдону… или кто там в его теле. Значит – этой войны не будет.

Хотелось отбросить проклятую мудрость – которая говорила, что и здесь отец поступил правильно, выбрав самую малую цену. Неправильно. Неестественно. Не так, как любой из Кронидов – не так, как кто угодно.

Впрочем, разве кто угодно сойдет с трона сам? Или оставит в живых сына, о котором сказано было – свергнет отца. Или добровольно отпустит жену к любовнику. Или…

– Кто начнет ее? – спросила Афина – и не получила ответа. Тогда она кивнула. Спросила иначе:

– Кто ее начал?

– Любимчик, – шепнул Прометей, задумавшись. Вздохнул тихо: – Со щитом было бы легче. Но он стал лучником… а стрела может обратиться против кого угодно. Теперь у него нет стрел – остановит ли его это?

Афина молчала. Думала об отце, который нынче шагнет в ледяные воды, предотвращая войну. О том, что всю свою жизнь он старался предотвратить войны: сперва с Кроном, потом между братьями, потом с титанами, со своим сыном, теперь вот – с подземным миром. Наверное, это мудро, вот только – долго ли бегать от неумолимого? Рано или поздно, сколько ни отворачивайся, война явится на порог. Рано или поздно…

– Можно ли избежать? – спросила она. Провидящий качнул головой. Потом вдруг прибавил тихо:

– Однажды я попытался свергнуть Климена Олимпийского. Участвовал в заговоре вместе с его братом, Посейдоном. Заговор не удался, и Климен спросил меня – что я такого видел… Я видел его, творящего расправу над моим учеником. Видел войну между ним и Ифитом. Видел безумного тирана у власти…

– Мойры тоже видели, – сухо сказала Афина, – как сын свергает отца.

Подумалось вдруг: что они видели обо мне? Обет девственности? Эгида с оскаленной головой чудовища? Вечное соперничество с братом?

– Пророки видят лишь тот исход, который ближе всего, – проговорил Прометей задумчиво. – Видела ли ты их полотно, дочь Метиды? Я видел и касался его – осязал призрачные шансы нитей. Чтобы предсказать один исход, нужно помнить о том, что настоящих исходов сотни.

– Так почему Судьбы не избежал Крон? Ведь и ему дали то самое пророчество? Почему он схватился за те нити, которые ведут к его свержению – почему не смог? Почему не предусмотрел?

Сорок тысяч почему – выплыло откуда-то, то ли из прошлого, а то ли так – из мыслей. Сорок тысяч почему – и всего один ответ: потому что это ты, моя Ананка…

Голубые глаза Провидящего прятались за длинными, как у женщины ресницами. И Афина вдруг поняла: его мучают те же вопросы. Нет. Наверное, те же вопросы мучают всех Мудрых.

– Прях – тоже, - тихо промолвил вдруг Прометей. – Думаю, и Пряхи не знают ответа на это, дочь Метиды. В конце концов, Мойры не вездесущи. Говорят, даже их мать…

Замолчал, устыдился великого кощунства, которое чуть было не полезло с уст. Потому что разве не Ананка Неотвратимая знает все и обо всех? Разве не она видит все будущие, какие только могут сложиться? Ведь должна же была та, которая где-то вращает ось мира, прозреть это все: двое, бегущих от Олимпа на колеснице, сына, не свергающего отца, жену царя, сбегающую с любовником-кифаредом, и сломанные крылья бога смерти, и его сватовство к огненной богине… Должна была?!

Должна была предусмотреть и предвидеть, что треснет и вывернется наизнанку привычный уклад, что песни начнут стыть у аэдов в глотках, что Лисса-безумие сама признается: ей до такого не додуматься… должна?

Ананка – мудра, а мудрость всегда должна предвидеть.

Потому что, если бы вдруг не предусмотрела и не предвидела – она посчитала бы нас всех, вышедших за грань, слишком непонятными, слишком спутавшими пряжу ее дочерям… что делают с паразитами, путающими пряжу?

– Будет война, – шепотом повторила тогда Афина. – Другая.