* * *

Афина вздрогнула, очнувшись. Потянулась к мужу мысленным зовом – и словно ударилась в глухую стену. Будто зовешь не просто далекого – того, кого и нет вовсе.

Ногти вонзились в яблоко – плод брызнул золотистым, пахучим соком. Афина, опомнившись, вскочила. Отшвырнула одело. Прислушалась слухом воина – по утренней привычке.

За стенами спальни перекликались служанки, пахло мясной похлебкой. Утро было в разгаре: звенели птицы, где-то дробно стучал нож. Промахос нахмурилась. Отбросила яблоко, проводя по телу ладонями – облекаясь в короткий, боевой хитон и дорожный хламис.

Муж исчез неспроста. Яблочный сок отдавал горечью извинений. Мнимой беспечностью («Я ненадолго, не беспокойся»). Ложным призывом не тревожиться («Кушай яблочко и не волнуйся, женушка!»).

Афина призвала яблоко обратно в ладонь. Задумчиво покрутила так и сяк, пораздумала: послать, наподобие метательного диска, в голову? Достойно Деметры, а не Мудрой. Я еще сделаю так, что ты на яблоки не сможешь смотреть, муженек. Особенно за то, что усыпил – а что усыпил, в этом нет сомнений: она привыкла вставать с рассветом.

Осталось решить, куда мог отправиться блудный муж. Промахос неспешно прошлась по двору: в последние годы хозяйство разрослось. На поклон являлись не только племена с краев земли – и старые знакомцы: боги, лапифы, кентавры. Недовольные тем, как правит Зевс Сияющий на неизменном Олимпе. Вкусившие правления нового тирана и готовые вернуться к старому – явись сейчас Аид, они бы пали ему в ноги и покаялись всем хором. Но Аида не было, и притекали по старой памяти – к ней… и к тому, кто был так похож на отца, о ком все привыкли думать, что за ним и для него трон Олимпа. И тут уже – откручивайся, не откручивайся, а союзников в новой войне приходится приобретать. Пусть даже эти союзники думают, что война будет – против Зевса и за трон. Набежало столько – Арес шутил, что впору города строить… «Построим», – соглашалась Афина.

А теперь – глядя на послов, ждущих у крыльца дома, на сам дом, обнесенный чередой построек (скоро придется дворец строить, чтобы уместить гостей-послов-прислугу!) – гадала, куда бы мог деться муж.

За отцом? За отцом он бы позвал ее с собой, только вот – как найдешь того, кто невидим среди смертных… К дружкам? Тоже вряд ли: гостем в доме Афины и Ареса был разве что Гермес. За умение молчать, когда требуется, всюду пролезать и болтать… тоже, когда требуется. На разведку – так какая разведка посреди ночи… К любовнице? Всплыли в памяти жалобы Деметры на неверность Зевса. Афина фыркнула носом. И тут же неприятно кольнуло внутри: вчера была свадьба Гефеста и Афродиты, гремело основное пиршество, так что если бы вдруг…

Фыркнула носом еще раз и пошла – разговаривать со служанками и на всякий случай удалять со двора посторонних, послов… меньше глаз, меньше ушей – меньше пищи для стоустой Оссы.

Служанки позевывали, терли глаза. Перекрикивались зычно: «Будто песку кто насыпал!» Афина кивнула коротко, выслушала рассказы-близнецы: никто не видел, как Арес ушел. Распустила служанок, освободила от дел, сказала: должно быть место и для отдыха.

Кажется, это сочли еще одной мудростью. Как и то, что она сказала следом: что хочет побыть в одиночестве, ибо Мудрость никогда не одинока. Иногда Афине казалось, что стоит только сделать серьезное лицо, произнести любую чушь, пусть бы и что-то из бессвязных фраз Лиссы – и все заахают, достанут таблички, увековечат на сырой глине, понесут потомкам…

Мудрость никогда не одинока, – повторила Афина, проходя во внутренний двор, обустроенный для тренировок. Даже если рядом есть лишь небо с безмятежными овцами Нефелы. Мудрость всегда найдет собеседника. Себя. Или прошлое. Или…

Промахос сделала ещё три шага. Мгновенным движением призвала в пальцы копье – и тяжелая бронза со свистом ушла в безмятежные небеса.

– Сдурела, Мудрая?! – возмутились небеса в ответ.

Расщедрились и послали гонца: белые перья встрепаны, физиономия перекошена, в руках – чашка с сонным зельем. Брат смерти кривился и потирал лоб – на лбу набухала изрядная шишка.

– По делу пролетал… – шипел Гипнос, обнимая чашку. – А если бы ты чашу у меня из рук выбила? Или к овцам Нефелы бы приколола?

– Мало чести для овец, – отрезала Совоокая. Призвала копье обратно – покачала в пальцах. – И если бы я хотела ранить тебя – я метала бы копье острым концом.

Бог сна уставился сердито – но в серых глазах нет-нет, да и мелькала опаска.

– Так это ты на овец Нефелы охотишься, от великой-то мудрости? Или развлекаешься – сбиваешь с крыльев случайных путников в небесах? Мог быть Гермес – или Чернокрыл…

– У твоего брата нет крыльев, – Афина говорила холодно и тихо, на бога сна вроде бы и не глядела – рассматривала копье. На деле же – ловила боковым зрением: не попытается ли Гипнос удрать? Бог сна бурчал и примерялся к своей чаше, но пробовать воинственную дочь Метиды на скорость не пытался.

– Я не люблю соглядатаев.

Вздрогнул, заполошно захлопал крыльями. На себя принялся указывать: я?! Соглядатай? Да кто тут вообще…

– И не люблю лжецов, сын Нюкты. Для того, кто просто пролетает по делам, ты летишь слишком неторопливо. Сколько ты следишь за мной – час? Два?

Копье хищно дрогнуло в пальцах, уставившись богу сна в переносицу. Тот забормотал было: «Овечки же… уж и отдохнуть нельзя? И вообще, у меня с Нефелой…»

– Мудрость терпелива, – задумчиво проговорила Афина. Поправила упрямую прядь. – Но про меня говорят, что я лишилась мудрости. Стала обычной слабой женщиной…

– Слабой, – фыркнул брат смерти и потрогал набухшую на лбу шишку. – Тьфу, вот и в кого ты удалась, честное слово. Или от мужа нахваталась? Этот сразу – душить…

Раздул щёки, выдернул перо из белоснежного крыла. Буркнул – «Совсем облезу с вами». И заговорил, не дождавшись вопросов – потому что увидел, как взгляд Афины оборачивается копьем.

– Я к вам сюда ночью с вестями – только подлетел еще, а он сам из дома выскочил. Я еще рот раскрыть не успел, а он за горло хватать. Молчи, говорит. Глазами, говорит. Ну, я пикнуть не успел, а он уже в глаза, до донышка, а потом только кивнул… Говорит – давай свой настой, чтобы жена уж точно до утра не заметила. Плащ сгреб, меч сгреб, кинул потом: посматривай тут. А за кем посматривать, что делать, куда сам ушел…

И развел крыльями, лучась честностью. Ничего, мол, не знаю. Хочешь – Стиксом поклянусь?

Афина упрямо тряхнула головой.

– Ты направлялся к нам ночью? С вестями? От кого и с какими?

– Так от Чернокрыла же, – охотно пояснил Гипнос. – У них там, понимаешь ли, Персефона пропала. Ну, дочка Деметры…

Кора. Невеста Ареса, – вспыхнуло внутри невольно. С которой вместе танцевали тогда, у Парнаса, на помолвке. Нет, Мудрая, – это глупо.

Не невеста Ареса. Жена отца. То есть, Кора говорит, что она жена Аида – и ей почти никто не верит… только вот даровавшие Коре новое имя Мойры вряд ли ошибаются.

– …сама история – на триста песен, а если в двух словах, то сбежала с олимпийского пира… можно сказать, от любящего папочки.

– Сбежала от Зевса? – усомнилась Афина.

С Персефоной они не виделись с мнимого похищения Афины. Теперь Промахос знала о бывшей подруге немногое. Знала – что та ждет возвращения Аида и ищет его. Знала о жалобах Деметры на отбившуюся от рук дочь: Гера говорила, что сестра часто ей жалуется… Знала то, что говорили мать и Гипнос: что Персефона пытается разыскать мужа среди смертных. Не знала только – как ей удается оставаться незамеченной. И потому догадывалась – кому перед уходом отец мог отдать подарок, полученный от Метиды. Цену рождения Афины.

Но неужели же правда…

– Так ведь там Чернокрыл вступился за царицу, а за Чернокрыла вступилась его невеста – ну, и пошло… В общем, они теперь скрываются от гнева Эгидодержца. Не во дворце Таната, конечно: так ведь недолго и на материнский гнев напороться, а уж Нюкта Чернокрыла выдаст Зевсу с удовольствием. Нашли убежище, словом. Персефону не нашли – вот в чем дело. Сгинула – будто бы с концами. Может, конечно, где между смертных… только кто знает, куда ее могло вынести, с перепугу-то.