Афина нахмурилась. Шагнуть с Олимпа по-божественному не так просто. Против воли царя Олимпа – еще сложнее. Пусть себе царя шутливо и по углам называют Зевсом Полувладычим, путь опасливо шепчутся, что левая сандалия Климена – и та правила бы лучше…

Трон – это трон.

Вынести Кору, теперь уже Персефону, могло где угодно.

Только вот это порождало сотню других «почему». «Почему» лезли друг через друга, попискивали, толкались – вот еще, я первее! Почему все же ушел Арес, почему за Корой, почему услышал ее – если, конечно, он ее услышал, почему ушел так, что его не дозваться…

– Кхм, – напомнил о себе Гипнос. – Делать-то что? Если, конечно, ты раздумала убивать меня, Мудрая.

– Трудно убить того, кто бессмертен, – выплюнула Афина. – Держи подальше от меня свою чашу. Лети, разошли своих сыновей, если только уже этого не сделал. Кору нужно найти.

– А… а ты?

Брови понадобилось сдвинуть совсем чуть-чуть – нашел ту, которая будет перед ним отчитываться! Бестолковый братец смерти шарахнулся, захлопал крыльями, буркнул что-то о том, что вот – что муж, что жена в одном Тартаре деланы…

Афина осталась исполнять самое трудное.

Ждать.

Ждать сложнее, чем биться. В сотни, в тысячи раз сложнее. Отец никогда не говорил об этом, но она знала: перед тем противостоянием с Кроном ему сложнее всего было – ждать.

Ждать, когда ничего не можешь сделать. Потому что сделано всё: лишние глаза и уши спроважены, гонцы разосланы. И осталось вязкое, тревожное ожидание, в котором больше всего хочется метаться, кричать, разрубать кого-то мечом…

Как ждет Деметра своего мужа от его многочисленных любовниц? Гера как-то признавалась: она не спустила бы измен. Отомстила бы, отыгралась за ожидание. Деметра только плачет – и ждет.

Только вот нынешнее ожидание нельзя разбавить даже и ревностью, потому что против ревности восстает проклятая, текущая в крови мудрость. Доставшаяся от матери. Подаренная отцом. Мудрость гасит пламя Флегетона в крови и шепчет, что к любовницам – даже к возлюбленным – не уходят так. Подложив жене под щеку золотистое яблоко, которое хранит тепло твоих пальцев. Усыпив ее – чтобы не рванулась за тобой.

Так уходят в ловушку. Так идут в пасть Тартара. Шагают туда, откуда нет возврата, где тебя никто не услышит, рассуждая по пути: я-то пропаду, но ведь будет война, у войска должен быть предводитель, и Афина должна остаться здесь – принять бой, если вдруг…

Должна. Должна. Должна.

Афина сомкнула губы, стиснула пальцы на копье. Стояла – статуя самой себя – отвернувшись от своего дома, на площадке – той самой, где учила мужа биться на мечах. Не вглядывалась – вслушивалась.

В Ареса – и не слышала его совсем. Слышала только прошлое: вот он приподнимает голову, тихо выскальзывает из-под одеяла… торопливо бросает кому-то на пороге: «Кропи!» Касается ее плеча, кладет под щеку душистое яблоко, шепчет – «Прекраснейшей…» – и шагает торопливо, не оглянувшись… куда?

Жены ждут мужей с битвы. И потому я не хотела становиться ничьей женой – чтобы не узнавать этого чувства беспомощности.

Гера говорила: Кора ждёт отца. Как она вынесла это – столько лет? Если даже несколько часов – неопределённости, скованности…

Ты – Мудрая, – искривились губы. Ты должна.

Так будь мудрой и жди.

Секунды показались днями. Минуты – годами. Час – столетием.

Арес шагнул из воздуха прямо на арену – на выглаженный, ждущий нового поединка песок. Афина открыла глаза и рванулась было к мужу, но – Мудрая – остановилась и вгляделась.

Он шел с усилием – стиснув зубы, глаз не видно из-под черных, спутанных прядей. Брел, подволакивая правую ногу: на ноге была глубокая рана, воздух тут же пропитался запахом ихора. Оружия при Аресе не было. На руках безжизненно лежала Кора… Персефона.

Бывшая подруга, теперь уже мачеха.

– Война… началась, – сипло бросил Арес, не доходя до нее. – Уже началась.

Передал ей Кору: руки Афины – руки воина – легко приняли ношу. Шатнулся, удержал равновесие, опершись на плечо жены, она взглянула коротко – и увидела оставшееся: очень измотан, дышит тяжело, по острым скулам сползают капли пота. И еще бледность, и еще что-то страшное, о чем лучше – потом…

Остатки гнева на взбалмошного мальчишку, который ночью кинулся не пойми в какую ловушку, рассеялись.

– Что с ней?

Кора тоже была бледна. Гиматий и хитон порваны, испачканы в хитоне и грязи. На руках – царапины. К груди она крепко прижимала знакомый шлем – легкий, стрельчатый, серебристый. Еще сжимала какие-то листья или траву.

И – то же самое, что у Ареса, только отчетливее, звонче. Печать ужаса от увиденного.

– Испугалась, – скривился муж. – Устала… Обессилела.

– А с тобой?

– И со мной.

Остановился перевести дыхание: казалось, даже идти к дому – и это отнимает силы. Усмехнулся слабо.

– Вижу, слуг убрала. Хорошо, царица моя. Может, твоей мудрости хватит на то, чтобы справиться с этим…

В доме Афина сразу же затолкала мужа на женскую половину. Пристроила Кору на ложе в гинекее, Ареса заставила сесть. Раненым воинам – особенно тем, которые принесли дурные вести – помощь всегда важнее, чем случайным жертвам.

Призвала полотно, втиснула в слегка дрожащую руку мужа кубок с нектаром, сама стала промывать и перевязывать рану: ихор не желал униматься. Попросила тихо:

– Теперь подробно. Все как было.

Арес длинно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Рассказывать он не любил, не умел: сказывался порывистый нрав. Рассказ разлетался, будто куски щита под ударами копья. Дробился, рассыпался.

Ночью не спалось. Почему? Потому что. Может, мысли, может, предчувствия, может, скорбь об Афродите, которую где-то там выдают замуж. Не смотри так, моя царица, это шутка. Так вот, не успел еще задремать, как услышал зов Коры. Не зов – просто отчаянный крик, полный ужаса. Крик тянул, звал за собой, и воздух с готовностью изламывался под шагами, готовился пропустить – Хаос знает, куда. Он понял – нужно идти. Понял – может быть опасно.

– И приказал Гипносу усыпить меня, - ровным голосом прибавила Афина, накладывая на рану целительную мазь. – Вместо того, чтобы…

– … поступить мудро.

Арес развел руками. Показал: мол, хочешь прибить – давай.

– А ты бы меня разбудила?

– Еще чего, – отрезала Афина, – понесся бы в драку, не разбирая дороги. Хаос чего бы натворил.

А про себя подумала: нет, не из-за этого. Это ведь одна и та же кровь у нас в венах. Аида Странника.

Аида-Одиночки.

Отец все всегда стремился делать сам, даже вот борьбу с Посейдоном свел только к одной жертве. Наверное, нужно от этого отвыкать.

Арес молчал и потирал лоб – пытался найти слово, которое объяснило бы все. Потом нашел. Откинулся в кресло устало. И выдохнул:

– Флегры…

«Флегры. Флегры. Будет. Будет», – затукало было сердце, потом дрогнуло было – сменило ритм: «На-ча-лось…»

Флегрейские поля – когда-то плодородная почва на берегах вулкана. Вотчина Геи-Земли, в которой…

– Она опять родила? – спросила Афина – и получила кивок в ответ.

– Кого?

– Войну, – ответил тот, кого когда-то назвали воинственным. – Войну… царица моя.

Взял ее пальцами за подбородок – и распахнул взгляд, впуская туда – на черную, выжженную пустошь нового сада Геи.

Пылают костры. Возле них разгуливают фигуры, перешвыриваются валунами, взлетают на крыльях, перекрикиваются. Разные фигуры, странные – какие-то похожи на богов, а какие-то нет. Змееногие, многоглавые, многорукие…Один десяток, два… много, очень много.

И разворачивает перед глазами скользкие, змеиные кольца дорога: пойдешь по ней – и нет возврата, и лезет под кожу ощущение ничтожности, хочется закрыться, стать букашкой на скалах, только не видеть того, что будет.

Будет. Будет.

Только тонет и захлебывается где-то поблизости отчаянный девичий крик.

– Из пустоты, – сказал Арес, пытаясь ухмыльнуться. – Она, видно, просто от страха… кричит, а я не всё могу понять, где она. Твари эти еще подхватились. Ловить кинулись. Она по полям мечется, я за валунами пытаюсь на глаза этим не попасться…