Затаившего дыхание. Ждущего.

Зрителя, наблюдающего за представлением.

Чудище получилось изрядное – кто ж знал, что в горе Арим такая плодородная почва? Хватило одного драконьего яйца и крови – а вон что получилось.

Ата, которая беседовала с новорожденным титаном, утирала со лба копоть и хохотала: «Чуть не подпалил, нравом в дракона! А играть совсем-совсем не умеет, я ему только сказала про Состязание, так он даже и не дослушал…»

«Что, если он не захочет править?» – спросила у меня Гера до того, как отправиться к Ариму.

– Он захочет править, – ответил я с усмешкой – и сам почувствовал, что она получилась ледяной. – Мы не зря взяли отцовскую кровь.

Любой могучий хочет править. Иногда – даже не признаваясь в этом себе. Если он тупой, злобный и могучий – он вдвойне хочет править.

Тифон рванул править так, что я за ним едва успел.

Я уже побывал на арене, в шлеме – чтобы сотворенная тварь не разрушила чего лишнего. Придержал руку титану, пока он отшвыривал братьев. Отклонил идущее в Афину копье.

Гера же напросилась сама, всю сцену так и выстроила: «Представь себе, чудовище хватает юную богиню… она зовет избавителя… любой вопрос о нашем браке отпадет!»

– Как бы у тебя голова не отпала до того, – фыркнул я.

Может, это была и неплохая идея: чудовище и красавица, он оплетает ее щупальцами, она кричит, бьется и зовет, зовет…

И все взгляды устремлены на эту картину – прекрасную и жуткую.

На скромного лучника никто не смотрит.

Никто не видит лука – древнего, истертого, невзрачного, – который извлекается из-под плаща. Не замечает, как я ловлю пальцами легкую тетиву.

Прости, Тифон, ужас богов, ужас титанов.

Ты ягненок на алтаре моей игры.

Ты не знаешь, как рождаются Владыки – ты узнаешь сейчас.

Но для тебя будет поздно.

Стрела медленно, но верно сливается из уверенности, трепета вокруг, страха окружающих, отчаяния женщин… в нее вплетаются крупицы моей насмешки – прости, тебя для этого создали.

Такова твоя Ананка – прожить один день, победить на Состязании и принять мою стрелу, навсегда отправившись в Тартар.

Тетива дрогнула, отправляя в полет неизбежность. Светлую, разящую – такими бывают настоящие стрелы царей.

Такими бывают настоящие молнии.

Я мог бы закрыть глаза в этот момент – не видеть, как он ревет, отпускает Геру, хватается за пропоротое горло, как раскрывают в агонии пасти драконьи головы, как он извивается на арене, словно собираясь зарыться в землю…

Я мог бы и не видеть этого: мне достаточно было знать.

Я не промахнулся.

Но я стоял и смотрел, пока судороги не утихли. На ягненка, принесенного в жертву, чтобы не было войны – здорового, глупого, бодливого ягненка, только лучше уж такого, чем… кто там знает, что.

Надеюсь, что-то большее.

Теперь все смотрели на одно – на Тифона. Не могли оторвать взгляда от дымящейся туши, от слабо скулящих голов на затылке. От Геры, которая торопливо отползала прочь в разорванном пеплосе.

Они даже чуть не забыли про меня, но Гера прошептала – «Брат!» – и зарыдала, и протянула руки, и тогда на меня оглянулись все. Будто до того думали, что стрела прилетела из ниоткуда.

Я сошел по трибунам. Шел медленно, тяжело казалось почему-то – восхожу наверх, на крутой склон: не так ногу поставишь – вывернется, выскользнет!

Спустился. К туше Тифона, к стоявшим возле нее братьям – окаменевшим. К Гере, которая с плачем скидывала с себя щупальца.

К остальным – судьи сошли со своей трибуны почти вслед за мной, а там уже и остальные подоспели.

Откинул капюшон – и дружное аханье улетело в небо, хотя они и раньше должны были догадаться, еще когда увидели лук…

Хотя понимаю. Они тут полстолетия царя искали, а тут он к ним сам заявился. Вот – стоит: высокий, прямой и статный. Глаза мудростью светятся. На лице – суровая решимость защищать любого из своих подданных – или всех сразу, это уж как получится.

Да уж, это не мальчишка-пастушок с игрушечным луком. Этот и без козы, и одет получше – не знаю, где мне Эвклей раздобыл темно-синий гиматий, но сидит он безукоризненно. Подчеркивает величие.

Зрелый, непобедимый Владыка. А перед ним – толпа атлетов. Посоревноваться чего-то решили, дышат тяжело, локтями друг друга пихают в изумлении.

– Радуйтесь, – сказал я, когда тишина начала становиться льдом, трескаться и колоть острыми осколками. – Я пришел увидеть Состязание.

Кивнул на Тифона, источавшего густые клубы дыма – мол, а вот оно что получилось, кто ж знал, что Аиду Тихому придется поднимать голос.

– Давайте же продолжим…

Осекся, напоровшись на тишину. В ней плавало понимание. Признание.

Какое – продолжим, если победитель уже здесь?!

Братья опустили голову – оба. Тоже поняли. И тоже осознали – что осталось сказать.

Первой начала Гера. Опустилась на колени, припала губами к краю плаща.

– Ты спас меня. Спаситель… брат. Владыка…

– Владыка… – эхом откликнулась Стикс.

– Владыка, – шепнул Япет.

И – одна за одной начали склоняться головы, сгибаться – колени, шевелиться – губы, повторяя единое, слитное, вечное:

– Повелевай, Владыка.

– Повелевай, Владыка!

– Повелевай, Владыка…

От хмурых братьев, от титанов, от сестер, от лапифов, кентавров, сатиров, людей Золотого века и всех племен – один и тот же подарок единому царю, царю, которого любят все:

– Повелевай, Владыка!

И голосам из-за спины задумчиво и тихо вторила Судьба.

[1] Эпиметей – «думающий после».

Разве моленья смягчат твою поступь, Танат?

Все же взываю: помедли с приходом сколь можно!

О, Непреклонный, свой выбор верши осторожно.

Дай ощутить моря жизни земной аромат.

Орфический гимн

Однажды он попытался отбросить свой меч. Сперва пытался переломить – но меч изрезал хозяину руки, а ломаться отказался. Так, будто у него не было воли сломать меч – и сломать себя.

Тогда он просто отбросил его в угол, выбросил сквозь зубы: «Хватит» – и вышел в другую комнату. Наивный глупец, поверивший, что можно отказаться от проклятия, которое вошло в кровь, проросло в перья, в кожу, в дыхание… с которым родился.

Он долго сидел в своем мегароне – юнец-смерть. Смотрел в холодный очаг, который слуги не могли зажечь – сколько ни старались. Ждал – кто знает, может, когда придёт пламя.

В слепой, безумной вере, что можно отвернуться, выбросить, забыть…

Потом прозвенела одна нить. Колоколом ударила другая. Прогрохотала третья.

Он закрывался руками, а нити трескались, лопались, бились, раскалывали его мир, а после он почувствовал ножницы Старухи-Атропос – сперва на крыльях, потом на себе, на всём себе. Кажется, он хрипел, когда незримые тупые лезвия вновь и вновь вспарывали ему горло, а он улыбался губами, на которых проступал ихор – улыбался потому, что мог сражаться.

Пока боль не отступила, оставив его наедине с бесконечной жаждой. Пока пламя изнутри не разрослось и поглотило его мир.

Пока он не пополз по плитам собственного дворца, извиваясь, нащупывая щербины плит дрожащими пальцами, желая только одного – коснуться стертой рукояти, заставить умолкнуть тварь, поселившуюся внутри, хоть ненадолго…

Об этом он не рассказывал никому. Но видения пришли после тех дней: выплывали из марева усталости, дразнились в водах Стикса.

Неясные, раздражающие своей расплывчатостью видения: какой-то бой, мальчишка крутит в руках клинок, щурит глаза… какая-то фигура под деревом над озером Амсанкта.

Две нити, идущие порознь, не задевающие друг друга. Серая нить – тусклая, холодная, нерушимая. Золотая нить – величественная, блестящая (как тут серую заметишь!)

Нити вязались в узел: нерушимый, твердый, как бывает у смертельных врагов.