Перед тем, как смежить веки, Афродита явственно услышала хихиканье и шелест крыльев, почему-то показалось — белоснежных.

Разбудило ее встряхивание за плечо. Синяки останутся, — в полусне подумала Киприда, прежде чем открыть глаза и обнаружить над собой лицо Старшего Кронида.

Брррр…

— Посейдон на Олимпе? — вопрос продрал холодом по коже еще больше. Непонятностью. Неуместностью. Какой Посейдон, она же должна ему сейчас сказать, что нужно продолжить ночь…

— Н-нет…

— Сволочь, — выбросил сквозь зубы Кронид. Развернулся, в три шага пересек комнату и исчез за дверью. Только сейчас Афродита поняла, что он стоял в хитоне, при доспехах и опоясанный мечом.

А синяки на плече всё-таки остались — долго сгоняла примочками, по-лавагетски ругаясь сквозь зубы. Думала: ну его, этот пояс. Ну ее, эту Ату. А Кронида — его вообще… в этот, в подземный мир! Правда, толку-то, он же и так туда шастает…

И как это он еще не посватался к воинственной Афине, — истекала ядом Пеннорожденная. Влюбленный в войну чурбан. Солдафон! Его — любовником?! Да один раз с таким… ни за что, да!

— Не получилось, да? — сочувственно кивнула Ата в день победы над титанами. Афродита засверкала зубами, блеснула золотом волос: что?! о чем?! А, об этом, мрачном… который заздравную чашу, как заупокойную поднимает?! Ой, нашла о чем, в праздник-то!

— Дорогуша, мне и Ареса хватает! И… — завела глазки, но не стала перечислять, а то вот, Геба недалеко, а у нее слух ого-го какой, все имена тут же ревнивому Эниалию и выложит. — А с этим… ставка больно высока.

— Правда, — задумчиво согласилась Ата, начиняя оливками пухлый рот, — меняю ставку. Один раз. Одна ночь — и пояс твой. Согласишься, Любовь?

Афродита повела плечами неопределенно, встала с остальными, закружилась в танце, в вихре восхищенных, масленых взглядов.

Любовь обожает вызовы. Преграды. Сложности. Какая радость очаровывать тех, с кем это легко?

А здесь просто не нужно спешить. С таким противником нужны союзники. Поле битвы — получше.

Таланты терпения, гекатомбы хитрости…

Кто сказал, что любовь не умеет ждать? Умеет — когда ей брошен такой вызов.

Союзники прибавлялись один за другим. Нереида Левка — молодец, вовремя ушла с дороги. Зевс — решил, что брата непременно нужно женить. Безутешная Деметра — настоявшая на том, чтобы дочь вернули ей на восемь месяцев…

Персефона, брезгливо поджимающая губы при упоминании о муже.

Арес на ложе пространно повествовал о кровавых подробностях битв. Афродита щебетала восхищенно: «Ах, какой ты храбрый, какой искусный! Ах, эта Афина ничто рядом с моим Эниалием!» А сама выжидала, готовила удар: подождала, пока Персефона уничтожит Минту, выждала почти восемь месяцев, чтобы голод тела стал невыносим…

И обрушилась со всем мастерством: ароматом волос, тонкой улыбкой, дразнящими прикосновениями, чувственным шепотом: «Ты разве не соскучился по женской ласке?», многообещающим румянцем на щеках, легким движением обнаженных плеч: «Какой смысл дожидаться ту, которая не любит?»

— А спать с той, которую не хочешь? — спросил он холодно.

«Поражение», — всхлипнуло сердце. Армия бежала, полуголодные воины попрятались по оврагам, стрелы заржавели в поле. Стены этой крепости не прошибешь: кованы из черствости напополам с упрямством…

Он всё ходил по комнате, ерошил волосы. Она сидела на его ложе — подобрав ноги и глядя с удивлением.

— Какого Тифона? — дождалась вопроса. — На кой-тебе? Тот спор с Атой?

Как будто Обман могла утаить что-то от дотошного ученичка.

Афродита легким движением смахивает ресничку со щеки. Убирает из памяти постыдное: свой задыхающийся голос.

— Ты… ты… лавагет — и не понимаешь?! Ты — знаешь, каково терпеть поражения? И не понимаешь?

И его насмешливый взгляд, проникающий в самую глубину. Ровный голос:

— Воины обычно умеют отличать поражения от побед. Мне нужно готовиться к встрече жены. Возвращайся к себе, богиня… любви. И передай Ате, что спор закончен, и пояс останется у победительницы.

Наверно, не буду об этом, думает Афродита, оглядывая собеседниц. О моменте, когда они посмотрели друг другу в глаза — это не надо, лишнее. Тем более — бррр, вспоминать не хочется. И о том разговоре с Персефоной, много позже, после ссоры двух цариц… («Хочешь нектара, дорогуша? И не слушай Геру, она бесится, потому что ее муж не любит», — «А меня, можно подумать…» — «А твой от тебя без ума. И не спорь с любовью, дорогуша, она этого не терпит!»).

— Поражение, — весело признала Афродита, разводя руками.

Потянулась за гребнем, провела по волосам, заставив их заискриться.

Геба прыснула, закивала, прикрыв рот рукой. Пробормотала что-то невнятное: то ли о встрече с Иридой, то ли о свидании с Гермесом. Бочком-бочком — и за дверь. Побежит разносить, — вздохнула Афродита, рассеянно поглядывая на себя в зеркало (ах, какие ямочки на щеках). К вечеру весь дворец знать будет… Ну, и хорошо. Персефона еще дуется на ту историю с Адонисом. Услышит о верности подземного муженька — дуться перестанет.

На проигравших не обижаются.

Афина ушла следом (какие-то дела, то ли с философами, то ли с войнами). Напоследок усмехнулась многозначительно.

— Надеюсь, до Ареса эта история не дойдет. У него, в конце концов, гораздо больше поражений в битвах.

Макария осталась. Нашла в ларце ожерелье из черного и белого жемчуга, теперь весело щелкала жемчужинками — восемь-четыре-восемь…

Похожа, — думала Афродита, молча глядя на нее. Очень похожа. Не умеет проигрывать, как и он. Кто бы ни был избранником юной Макарии — лучше бы ему не трепыхаться.

— У тебя красивый пояс, о Киприда, — лукаво сказала наконец подземная царевна. — Можно посмотреть?

Улыбнулась, обвела пальчиком тонкую вязь цветов, кованых из золота.

— Однажды Деметра Плодоносная сказала, что моему мужу очень хорошо удались эти лилии, — призналась Афродита заговорщицким шепотом. Взбила волосы и легкомысленно добавила: — А Гера говорила, что тюльпаны тут чудо как хороши.

— Потому что ни одна из них не помнит, как выглядят асфодели, — кивнула Макария. — Это работа подземных кузнецов.

— Чудесный пояс, — подтвердила богиня любви. — Красивый, удобный…

— …очаровывает того, на ком окажется, — в тон подхватила царевна подземного царства. — Ата отдала его…

— Ата отдала его победительнице, — Афродита надела пояс и с очень довольной улыбкой покрутилась перед зеркалом. — Все в подземном мире знали: твой отец обожает свою жену. То есть, покорен моей стихии. Запомни, милочка: любовь проигрывать не умеет.

Пир был оборотнем.

Оборотень прятал под пестрым опереньем радости и веселья змеиную кожу: отвращение, недоумение, презрение. Перьев было мало, и холодная чешуя лезла наружу, норовила кинуться в глаза: мелькала в изгибах губ, двусмысленности тостов, натянутых усмешках.

В этом месте даже гимны звучали опасливо — словно златокудрый Аполлон все время хотел обернуться через плечо, распевая их. Не маячит ли там, за спиной, опасная тень?

Очаги — и те полыхали принужденно, уверенные, что им здесь не место. В выстывшем зале, увитом цветами с поверхности. Цветы ежились, печально поникали головками прямо на глазах, просительно тянули лепестки к своей госпоже.

Будто чувствовали, что их развесили там, где еще недавно плавно покачивались на сквозняке полотна.

Свитые из прядей волос.

— А ты что — правда будешь тут жить?! — в ужасе прошептала Артемида. Макария тихонько засмеялась, отбрасывая на плечо драгоценную, переливающуюся золотом и рубином ткань покрывала*.

— А что? Разве это не подобает моему статусу? Жуткая, подземная…

Артемида смотрит с укоризной, Афина — с мудрой усталостью. Наверное, они еще долго будут все считать блажью, — думает Макария. Все мои выборы, с того, самого первого, давнего — до этого. Ничего не поделаешь. Я не умею стискивать губы, как мама — с почти детской непреклонностью. Не умею смотреть как отец — взглядом, от которого чувствуешь себя Атлантом с небом на плечах.