А пока нечего смотреть на эту ходячую оскомину.

Годы на Олимпе оказывались легкими и бестревожными. Война шла — где-то и чья-то там. Мужчины воевали прилежно, но это было неинтересно. У Любви была своя война.

Даже жаль, что не было соперниц. Гестия не очень-то и красива, а Деметра… ну, эта вообще корова со своими цветочками и вздохами по Зевсу. Фемида-правдолюбка, потом вот Ата…

Разить было легко. Удар — покоренный взгляд. Мимолетная улыбка — затрепетавшее сердце в ответ. Танец — ворохи цветов от новых почитателей. Симпатичные смертные, смазливые божки, бесконечный шепот сердца, сладкая мука: тебя должны любить все. Все-все-все…

— Нет, ну какой же он бесчувственный, — вздохнула Ата-Обман. Всплеснула руками, щуря хитрые изумрудные глаза. — Подумать… все вокруг! Глаз не сводят! Душенька-красавица!

А этот по подземному миру шастает. Один в один — мой братик. Я рассказывала тебе о своем братике, милочка?

— Только не надо рассказывать о нем на ночь, дорогуша, — легкая улыбка скрывает капризное подергивание губ. — О твоем братике наслушаешься… И говорят, что Аид не ценитель… женской красоты.

В конюшне грохнуло. По воздуху промчалось что-то белое, заливающееся дурным смехом. Голос, полный холодной ярости, прогремел вслед: «Если ты, легкокрылая тварь, еще раз…»

Дальше последовал оборот, от которого заикали даже кони.

Явившийся из конюшни Аид удостоил Ату мимолетным взглядом. Афродите попало еще меньше: тень взгляда, легкий отзвук, эхо…

— Ходят слухи, — мечтательно протянула Ата, вглядываясь в спину уходящего, — говорят, он ездит в одну бухточку. К одной нереиде. Влюблен — аж глубже ушей!

— Она влюблена, — сквозь зубы поправила Афродита.

Любовь знает все, и иногда от этого знания устаешь.

— Пояс, — промурлыкала Ата. — Ставлю свой пояс ковки Циклопов. Как раз подойдет тебе: им можно одурманить и приворожить любого. Ставлю свой пояс на то, что ты не заставишь его полюбить себя.

Наконец-то, подумалось весело. Пояс — это хорошо. Вызов — это еще лучше. Любовь любит вызовы. Даже такие простые.

Он — воин. Что нужно воину? Тихий очаг, вкусная еда, покой… что еще он мог найти в той нереидке?

И вообще, Любовь знает, что путь к сердцу мужчины…

Когда он в следующий раз появился на Олимпе — через три года и после битвы — она торжественно преподнесла ему похлебку своего приготовления.

После первой ложки он наконец посмотрел на нее. Долго смотрел. Не меняясь в лице — лицо у него вообще было невыразительным — зато вот во взгляде мелькало что-то такое…

«Побе…?» — робко шепнуло сердце.

— Так, — выговорил он и отставил миску. — Тартар не так уж страшен.

И прополоскал рот амброзией. Скотина.

Нет, Зевс и Посейдон, конечно, тоже гневались на невоспитанного брата…

Плевались, но гневались.

Афродита улыбалась.

Первое поражение предвещает победу в самом конце.

В новый бой она бросилась нескоро: противнику нужно дать возможность расслабиться. Погулять на свободе, понастроить крепостей, обзавестись знакомствами в подземном мире…

Не подозревая, что на обратном пути из этого самого мира его ждет ловушка.

Бешено несущаяся по воздуху упряжка. Кони храпят, бьют копытами, золотоволосая богиня беспомощно размахивает руками в колеснице… Да, обязательно порван хитон. На плечике. И — сбившееся дыхание, чуть растрепавшиеся волосы, бездонная синь глаз: «Аид, ах, ты спас меня! Какой награды ты хочешь?» Или нет, даже лучше: «Ох, мне так страшно! Может быть, ты меня лучше подвезешь? На своей колеснице?» — а уже потом: «Я совсем не могу идти… ах, как я разбита!»

Или нет, лучше наверняка — всё сразу.

…кони ярились и ржали, и не собирались останавливаться, и у Афродиты начало понемногу замирать сердце. Когда конец этой бешеной скачке?! Возница черной бронзовой колесницы молчал, только выравнивал ход, потом, выпрямившись, шагнул с одной колесницы на другую, перехватил вожжи — и кипенно-белые кони повалились на колени, хрипя от испуга.

Черные разразились издевательским ржанием — они остановились сами.

— Да, дальше не пойдут, — лениво бросил он. — Запрягали идиоты. Со мной?

Покривился, потом пожал плечами. Мол, да, еду мимо Крита. Хочешь — лезь в колесницу. Только не ори над ухом.

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Она перестала слышать собственный вопль на полдороги. Колесничий?! Безумец! А эти его чудовища — где таких добыл в упряжку? В мире подземном?!

Казалось, она сейчас взобьется в пену, из которой вышла.

На Крите она через силу сумела прошептать о награде. Проклятый Кронид посмотрел на ее прозрачно-зеленоватое лицо, хмыкнул: «Да что с тебя взять?» — и укатил воевать дальше.

Битвы, битвы… маленькие сражения. Средние. Крупные. Затишья-перемирия, когда неизбежной казалась победа Крона.

Усмехающаяся Ата: «Я слышала, ты пыталась сыграть на жалости? Разрыдалась у него на глазах. Скажи, какой у него был взгляд? Ну, скажи? Там было про бабские сопли? Хорошо, я не буду требовать невозможного. Он никого не любит. Сделай его своим любовником — и пояс твой».

Пленить тело всегда проще, чем дух. Тело слабое, глупое. Не слушает доводов разума, голоса сердца тоже слушает не всегда. Любовь знает: страсть — проще всего. Одна вспышка, потом развить в привычку, потом… кто знает, что там потом!

Ах, как она ждала его в следующий раз! И ведь как назло — появлялся редко, носился со своим черным лавагетством, но потом все-таки явился.

Ворвался во дворец ночным вихрем — не хуже своей колесницы — пронесся по опустевшим коридорам. Грохнул далекой дверью своих покоев.

Когда Афродита, выбравшая убор (нежно-голубой, легкий, многое приоткрывающий и многое сулящий), скользнула в комнату — ей в горло с порога уперлось острие меча.

— Чего надо?

Меча она не испугалась. Знала: Амфитрита ходит в синяках, потому что Посейдон частенько несется по ночам в битву. Зевс просыпался от каждого шороха, тянулся к любимой лабриссе, лабрисса всегда располагалась возле ложа, без нее он не приходил даже к Киприде…

Отвела лезвие, чарующе улыбнулась в мокрое после омовения лицо Черного Лавагета. Пропела слаще кифары любого аэда:

— Тебя давно не было на Олимпе, Ужасный. Ты путешествовал… бился…

— Убивал, — поправил он сухо, недружелюбно глядя на нее. В лицо, хотя должен был — ниже. Мать-Гея, подумалось с огорчением. Он что, каменный?! Афродита подпустила в голос мягкости, и слова полились теплыми струями летнего дождя:

— Убийства — тоже труд. Быть Страхом — тоже битва. После битв воину нужен отдых. Омовение… — она с легкостью покрыла разделявшее их расстояние, положила руки на плечи, встала на цыпочки, чтобы ее губы оказались возле его уха, — пища… горячий огонь в очаге… ложе…

— Угу, — услышала она еле слышно и неопределенно. «Хороший знак?» — усомнилось сердце.

— …женщина на нём, — она теснила противника к победному рубежу. Недовольно отметила, что ложе недостаточно пышное (какой это плацдарм победы?!), устлано какими-то шкурами, ну, ладно, ради выигрыша в этой войне можно потерпеть. — Ты не юнец, Аид. Ты понимаешь, зачем я пришла. Пришла, чтобы остаться…

Ах, как это прозвучало! Пламя в очаге — и то поднялось, зашлось ярко-алым огнем страсти, языки вытянули шеи из очага в праздном любопытстве: вот оно! Противник безмолвствует! Сражен! Отступает!

Он опустился на ложе, не пытаясь снять ее руки с плеч. Пробормотал:

— Ну, оставайся… — и она легко вспорхнула с ложа рядом с ним, изящно повернувшись, сбросила с плеч легкое одеяние, чтобы он мог оценить…

Когда она обернулась, он спал. Мертвенным, тяжелым сном, сжимая в пальцах меч (когда успел уложить его по левую сторону?!), второй рукой вцепившись в одеяло, будто боялся соскользнуть на землю во сне.

— Аид? — окликнула она, переступая с ноги на ногу.

Подлец Кронид отозвался тихим всхрапом.

«Не победа…», — устало вздохнуло сердце. Афродита протянула руку — потормошить спящего — посмотрела на меч, отдернула руку. Подумала мстительно: ничего, голубчик. Утром проснешься — всё равно будешь моим. Только устроиться на этом проклятом жестком ложе… да, в соблазнительной позе. Жаль, нельзя пристроить ему голову на плечо. Ну, ничего, главное — проснуться раньше него или вообще не засыпать…