Я не ответил. Отвечать тут было нечего. Я знал, что бывают и такие центры тяжести у людей — не победные знамёна, не марши, а серёжки в сундуке, которые не успел вручить лично. Это было правильно. Это держало человека ровнее любого устава.

Котов поправил воротник под подбородком. Воротник у него натирал — три дня под повязкой кожа на шее не дышала, теперь, после снятия, дышала, но место было тонкое, обветренное. Он провёл по нему пальцем, не глядя.

— А отцу моему пятьдесят шесть, — сказал он, как будто продолжая ту же мысль. — Кузнец в селе. Раньше был — то есть. Сейчас совсем уже не работает, племянник за него стучит. Отец у нас дома сидит, читает «Огонёк», старые номера, перечитывает. Мы выписывали с тридцать восьмого, у него вся стопка под кроватью. Сидит, читает, ждёт писем. От меня — в первую очередь. С тех пор как я в училище, он мне письма пишет одинаковые: «Колюшка, всё ли у тебя хорошо. Мать здорова, сёстры здоровы, Лида замуж вышла, весь дом полон, не хватает только тебя. Береги себя.» Один в один каждые две недели. Я ему отвечаю короче — не успеваю. Он не обижается, но я знаю, что ему хочется длинного. — Котов помолчал. — Завтра ему длинное напишу. Под утро встану и напишу.

— Хорошо.

— Лёш. Я ещё одну вещь хотел сказать. Про отца.

— Скажи.

— Он у меня неговорящий. Такие у нас в Сибири часто бывают — кузнец, бондарь, плотник. Целый день в работе, говорит — раз в час, и то по делу. Мать у нас за двоих говорит. Так вот, отец за всю мою жизнь дома обнял меня, наверно, раз пять. Я считал. Один раз — когда я в третьем классе принёс пятёрку по арифметике первый раз в году. Один раз — когда мне корова на спор боднула в живот, я лежал в больнице. Один раз — на крестинах младшей, Катюшки, когда я её первый раз на руках держал. Один раз — на проводах в училище. И один раз — в апреле, перед самым отъездом. Я к нему в кузницу зашёл попрощаться. Он молот отложил, вытер руки, подошёл и обнял один раз. Раз — и отпустил. И сказал: «Колюшка, делай работу. Делай её хорошо. И возвращайся.» Это было всё. Я с этим вышел из кузницы.

Он провёл рукой по лицу.

— Я тебе это рассказываю не для того, чтоб ты пожалел. Я тебе это рассказываю, потому что вот это я везу с собой в каждом вылете. Не Лиду с серёжками, не Катюшку с косой. А отца, который один раз обнял и сказал — «делай работу хорошо и возвращайся». Вот эту фразу. Она у меня в голове перед каждым взлётом крутится. «Делай работу хорошо.» Я под неё держу штурвал.

Я не ответил. Отвечать тут было нечего. У меня в голове перед взлётом тоже бывало что-то своё — не отцовские слова, у меня отец из той жизни, и слова его не работали тут; а скорее вес рук на штурвале, ощущение посадки в кресле, тишина перед запуском мотора. Ритуал, не чужой ритуал, а свой, накопленный за восемь тысяч часов. Котову было двадцать. У него ещё не накопилось. Он держался словами отца.

Это и было правильно. Это его держало.

Я не сказал ему — «обязательно». «Обязательно» было слово, которое в эту секунду у меня в голове означало что-то другое, и я его не сказал.

В стороне у штабной палатки горел керосин — Бурцев допоздна сидел над донесениями. Со старой полосы эту привычку он перенёс на новую без перерыва. На западе по-прежнему стояла та же тёмная полоса — то ли дым, то ли облако. Я уже не пытался разобрать.

Котов докурил свою папиросу до пальцев. Раздавил её о бревно. Поднялся и пошёл в землянку. Молча.

Я остался один, докурил свою. Слушал, как над лесом, на западе, изредка глухо ухает — то ли дальняя зенитка, то ли поздняя бомбёжка. Звуки шли через лес, теряя резкость, и поэтому ничего нельзя было сказать наверняка.

Я фиксировал в уме: пара. Семёрка и двадцать вторая. Заход тридцать. Один за вторым по всему полю. Через двое суток снова.

Тридцать первого числа в воздух не подняли.

Низкая облачность опустилась к семи утра до двухсот метров и держалась весь день. Прокопенко после завтрака посмотрел на небо, мотнул подбородком и пошёл к семёрке — открывать капот. У него в плохую погоду накапливалось то, что в хорошую он откладывал, и он этого не любил, потому что у машины через три-четыре дня нелётной обвисала какая-нибудь мелочь, до которой в работе руки не доходили. Нелётный день — для старшины не отдых, а рабочий день из тех, что давно ждали.

Утром в землянке Беляев с Кравцовым сидели за столом — не над журналом, как обычно, а над разложенными на столе списками. Я слышал краем уха: они проверяли потери и пополнение по эскадрилье за июль. Беляев называл фамилию, Кравцов отмечал в блокноте. «Шестаков. Литвинов. Кривенко. Смирнов.» Кравцов отмечал. На «Кривенко» Беляев сделал паузу — Кривенко был не наш, из третьей эскадрильи, но Беляев его помнил. Фамилии у Беляева в голове лежали по полкам: своя эскадрилья — отдельно, чужие — отдельно, но не забывались. Это я отметил уже не первый раз. Командир, который помнит всех, — это командир, у которого в полку держалось всё.

Я подошёл к семёрке после обеда. Прокопенко был под капотом, в комбинезоне, с короткой щёткой в правой руке, чистил клапан подачи. Я постоял с ним минут пять, держал ему ключ, потом он отпустил меня.

— Командир, ты сегодня не нужен. К завтрему всё.

— Завтра пойдём?

— Кто говорит — завтра.

— Беляев на инструктаже после обеда?

— Угу.

Я отошёл от семёрки и увидел, что у соседнего капонира — двадцать вторая, машина Котова. Она стояла без чехла, с открытым капотом тоже, и Котов сидел рядом с ней на ящике из-под боезапаса, лицом к мотору, с тряпкой в руке. Он не ремонтировал — он смотрел, как ремонтирует Прокопенко. Над двадцать второй сегодня работал не сам Прокопенко, а Чехов — младший техник из команды, толковый, но первый раз на самостоятельной работе по двадцать второй. Котов сидел, наблюдал.

Я подошёл, сел рядом на корточки. Котов кивнул, не подняв головы.

— Чехов.

— Чехов.

— Самому не охота поработать?

— Прокопенко не велел. Сказал — учись смотреть. Технику смотреть, а потом летать. Сначала глаз, потом руки.

— Правильно сказал.

Котов помолчал. Потом, тихо, не для Чехова:

— Лёш, я в училище у нас матчасть проходил по Ил-два не больше двух недель. Машина новая, программу не успели расширить. Я пилотировал её четыре раза до фронта. Четыре. Жорка надо мной в этом смысле — старик, у него их под сорок было до фронта.

— Жорка к нам пришёл после Ровно, у них там штурмовики первыми поставили. Это случай.

— Я понял, что случай. Я не жалуюсь. Я говорю — мне с матчастью повезло меньше, чем с воздухом. У меня в руках машина уже знакомая, а под капотом — половина не моя. Я вчера у тебя на ящике рисованию учился. А под капотом я полуграмотен. Прокопенко знает.

— Прокопенко всех знает. Он тебя досмотрит.

Котов кивнул.

В этот момент Прокопенко сам подошёл к двадцать второй. Принёс с собой свой ящик с инструментом — не чужой, своим. Поставил у ящика, на котором сидел Котов. Нагнулся к капоту, постоял, послушал, как у Чехова идёт работа. Чехов поднял голову, отчитался коротко:

— Сальник на правом полусоседе сел. Заменил. Сейчас закручиваю.

— Угу.

Прокопенко не вмешался. Стоял, смотрел. Котов сидел рядом, тоже смотрел. Я постоял ещё минуту и отошёл к своей семёрке — ключ держать.

Через полчаса Прокопенко позвал Котова к капоту. Я слышал издалека, не разбирая слов: Прокопенко показывал пальцем на что-то, Котов смотрел внимательно, как смотрит студент у доски. Потом Прокопенко взял в руку какую-то деталь — маленькую, судя по жестам, заклёпку или гайку — и положил Котову на ладонь. Котов посмотрел на неё, потом на капот, потом на Прокопенко. Прокопенко мотнул подбородком.

— Считай.

Котов поднял голову, не понял.

— Считай, лейтенант. Сколько вокруг неё.

Котов начал считать. Я не слышал отсюда, но видел, как он медленно ведёт пальцем по обшивке. Раз, два, три. На «три» Прокопенко кивнул и отнял у него заклёпку.