И еще один гулкий удар раскатился над долиной.

– Такую задерут, – непонятно высказался мальчишка и сощурился. – А дело – моего ума. Нам с няньками, может, тоже спать надо. А этот ваш грохот все время доносится. И коза вот вашего шума испугалась: как кинется в чащу! А так бы я вам молока принес. Холодного.

Видно было, что никуда местное критское отродье не собирается.

– Настырный, – одобрительно крякнул один из куретов под яблоней. – Так и быть, скажем тебе, только ты уж никому не проболтайся. Сынка мы Кронова стережем. Климена. Который от Реи.

– Сказа-а-а-ал! – протянул мальчишка и оттопырил тонкие губы презрительно. – Крон своего сына сожрал, это на Крите последний сатир знает.

– А вот и не сожрал! – вмешался курет помоложе. – Подменила она его, значит. То ли сыром, а то ли каменюкой. А нас, значит, сюда поставила. Надежная охрана, стало быть, чтобы. И наказ дала, строгий: все время в щиты лупить. Если, значит, младенчик заплачет – так чтобы его заглушить.

– В Тартар сойти, – сказал мальчишка, поразмыслив, – это ж как он должен орать, чтоб вы его так заглушали!

Очередной удар по щитам подзадержался, и вместо него донесся другой – с северного края острова.

Куреты забормотали, нахмурились. Мальчишка – остроскулый, со сбитыми ногами, с черными волосами, в беспорядке ползущими на глаза – хмыкнул, выудил яблоко из травы. Сочно хрустнул.

– А долго лупите? – осведомился.

– Да уж лет десять, наверное, - вздохнул курет, спускаясь с яблони. – Тоска смертная. Только приказ есть приказ. Мы, понимаешь, намертво. Нас надежнее нет.

Мальчишка задрал черные брови.

– Это уж точно, – согласился он непонятным тоном. – Ну, вы лупите, лупите. Может, этот сын Крона и Реи лет до восьмидесяти реветь будет. И в пеленки пачкать. Ему, сволочи, больше и заниматься нечем.

Куреты переглянулись и грохнули в щиты грозно.

– Выдеру, поганец! – грянул забывший об усталости рыжеусый.

– Сперва догони! – послышалось уже откуда-то издалека. – Увидите козу – скажите, чтобы долго с вами не оставалась, поглупеет!

– Ах ты ж… - рыкнул было рыжебородый, потом осекся, закачал головой. – Вот ведь характер скверный. И родилось же такое у кого-то.

И снова копья грохотнули о щиты. На сей раз – по делу. Заглушая отчаянный вопль:

– Аи-и-и-и-ид!!

Из-за зеленого холма показалась нимфа: статная, полногрудая, тяжко дышащая всей грудью под мало что скрывающими зелеными одеждами.

Глянула на куретов, молчаливо глядящих на нее. И взорвалась страшнее вулкана, не дожидаясь хоть каких-то слов:

– Чего вылупились, обалдуи?! По лбу своими копьями себе вдарьте, сколько раз говорила! Мальчик где?!

Куреты рассматривали ее медленно и основательно. Узнавали.

– Адрастея, – сказал наконец рыжебородый. – Какой мальчик-то? Приходил тут какой-то паскудник. Козу потерял, искал.

– Тартар побери эту козу! – запричитала нимфа, в изнеможении опускаясь на травку. – Куда хоть он скрылся – знаете?! Не знаете? Да ну, кого я спрашиваю – никто же не знает. Весь в папашу своего, чтоб его… и ведь воспитывали же! Старались! Так нет, носится по острову, будто там у него не шило – Кронов Серп с рождения торчит. Кабы знать, кабы знать! Веревки вам в руки бы вместо щитов с копьями! И держать…

Куреты переглядывались, перекидывались удивленными взглядами. Забывали грохотать в щиты.

– Что за мальчик-то? – спросил наконец тот, который лежал под яблоней.

Нимфа шмыгнула носом, пробормотала, что это не мальчик – это наказание для мира. И побрела куда-то за другие холмы, бормоча, что вот, лучше бы кой-кого проглотили, не пришлось бы мучиться, оно бы еще и полезнее пошло.

Между двух крутых зеленых холмов Адрастея остановилась и вскрикнула пронзительно:

– Аид! Ну, если дальше бегать будешь – я тебе такое…

Куреты переглянулись уже на третьем обещании – и торопливо грохнули в щиты.

– Аид, – сказал потом рыжеусый, – невидимый, значит. Ну, самое имечко для такого-то поганца. Сморгнешь – а его не видно, стало быть.

– Не имя это, – отозвался задумчиво тот, что с кудрями иззелена, – прозвище. Невидимка, стало быть… Ну-ну.

Но под взглядами товарищей опомнился, стер с лица неуместную ухмылку и послушно ударил в щит.

Амалфея! Амалфея!

Матерь — Дойная Коза!

У Идейской у пещеры

Ты скакала по скалам,

В тайнике горы лелея

Сына мощного небес.

В. И. Иванов

– Тебе бы пошел меч, – сказали мне однажды.

Тот, кто сказал, давно получил по зубам. Как все, кто говорил: «Он – вылитый отец, и значит – между ними нет разницы».

Месяцы улыбаются мне серпами. Теми, которые я якобы мог взять вместо оружия.

Став при этом – как тот, иной. Чужой и чуждый.

Который упорно глядит на меня из отражений – почему мне вообще кажется, что он там мечник?!

Очень жаль, что отражению по зубам не дашь.

– Мне не идет меч, – говорю я ему нудно раз за разом. – Ни серп. Ни другой меч. Ты знаешь, почему. Я не ты.

Он смеется. Этот, который в отражениях. Кривая, вымученная улыбка – но я понимаю, что это смех.

С удовольствием бы пустил в свои отражения стрелу – только вот нечем. Этот, там, не зря смеется.

– Мне не идет меч, – говорю раз за разом. Чувствуя тяжесть справа на поясе.

Убедить себя получается, только если вспоминаю.

Коза была страшенная.

Здоровая, кудлатая, серая. С такой бородой – не то что козел, все сатиры местные обзавидуются. С полным колючек боевито задранным хвостом.

Желтые глаза горели непримиримой ненавистью ко всему живому.

Святой целью жизни этой твари являлось – сожрать все, что она видит и поднять на рога всё, что невозможно сожрать.

Адрастея и Идея стонали наперебой, когда хитрую тварь приходилось доить: «Что за тартарское отродье!» И поясняли, вздыхая: есть как будто в этой козе какая-то часть подземной крови. Будто бы вылезло какое-то чудовище из подземного мира на поверхность, огляделось, увидело козу…

А дальше нимфы не рассказывали. Мал, говорили, еще. Наслушаешься еще про чудовищ подземного мира.

– Кто ей хоть имя придумал? – спросил я как-то. Няньки переглянулись и закатили глаза. Потом Идея – нимфа бледная, хоронящаяся от загара и вечно озабоченная то цветом кожи, то прической – запричитала, что имена – они важны, и имя определяет суть, и вообще, пусть я хоть сюда уже не лезу, а то любопытный выискался.

Что правда то правда – поэтическое имя Амалфея[1] козе подходило, как мне – мое Климен. Вязло в зубах, отдавалось кислым: Климен, сын Крона. Может, потому я с такой радостью ухватился за это «Аид», в сердцах брошенное той же Идеей.

– Как тебя еще называть? – охала она, картинно прикладывая руку к груди после моего очередного побега. – Невидимкой – шасть, и нет его.

– А хорошее имя, – вполголоса откликнулась Адрастея от очага. – Может, дадут первобоги милость – будет невидимкой. Чтобы не заметил…

Кто не заметил – этого не назвала. Они не любили упоминать Крона, мои няньки, и говорить о том, что происходит там, вовне – не любили тоже. Так что я мог рассчитывать в основном на свои побеги – на себя, да на Амалфею.

С дикой тварью, кидающейся с рогами наголо на каждый шорох – любые прогулки не страшны.

– Его одного признает! – стонала Адрастея, пробежав пару кругов вокруг пещеры после попытки козу подоить. Амалфея, насмешливо тряся бородой, дожевывала клок, выдранный из подола нимфы. – И к чему такое чудище было как кормилицу оставлять…